Юлия Монастыршина – 77 законов креативности (страница 18)

Закон: «не надо думать»

На бирже существует железное правило: не надо думать, что вы здесь один такой умный и хитрый, всегда найдутся еще более умные и хитрые. И те, кто следуют этому правилу, не знают неудач. Но этот же Закон действует абсолютно везде. Вы вышли замуж; не надо думать, что вас теперь будут любить до гробовой доски, особенно, если за двадцать лет брака вы превратились в бочку на ножках.

Но особенно актуален данный Закон в сфере педагогики. Мы почему-то думаем, что наши дети мало что понимают, отгораживаясь фразами «это тебе рано, вот когда вырастешь – тогда поговорим». В свое время я приучала своего двухлетнего сына к горшку. Чего я только не делала, какие только горшки не покупала и какие только анимации не устраивала – все было без толку, сын внимательно меня выслушивал, а потом садился рядом и делал свое черное дело. Когда мое отчаяние достигло апогея, к нам в гости приехала моя подруга, мать четырех очаровательных детей, и, пока я была в трехдневной командировке, мой сын находился в ее обществе. Каково же было мое изумление, когда по возвращении домой я увидела своего мальчика, который, словно осиянный волшебной палочкой, делает в горшок все, что нужно, с гордостью мне показывает сделанное, а затем сам выливает содержимое в унитаз. Я оторопело спросила: «Это что, гипноз, пара-психическое воздействие?», на что подруга пожала плечами, сказав: «Я просто объяснила, зачем это нужно и как это удобно».

На одном из своих мастер-классов я как-то разъясняла глубинные смыслы пьесы Чайковского «Болезнь куклы» одна из моих слушательниц подошла ко мне и спросила: «Ну хорошо, все эти похоронные колокола, кресты и гробы понятны взрослому человеку, но как все это объяснить восьмилетнему ребенку?». Чтобы доказать свою правоту мне пришлось воспользоваться собственным примером. Когда я училась во втором классе мой педагог дала мне играть, ни больше, ни меньше, посмертный ноктюрн Шопена. Я прекрасно помню, как А. И. проникновенно говорила мне о том, что в начале музыка изображает церковное пение – умирающий Шопен представляет, как его будут отпевать. «А паузы, – говорила она, – это не просто пауза, а ком в горле, когда от горя невозможно дышать». В конце ноктюрна я играла ангела смерти, который тихо прикоснулся к челу умирающего. «А мажор в конце, – говорила Мусина, – это душа, отлетевшая в мир иной». Я помню, что была тогда рядом с Шопеном, и помню, как одна дама после концерта сказала моей маме: «Никогда не слышала, чтобы маленький ребенок так тонко чувствовал эту музыку и так сильно понимал весь ее трагизм».

Закон допространства

Помните Ахиджакову, «Что отличает просто женщину от Женщины? – Походка». А что отличает большого артиста от просто артиста? Большие артисты владеют искусством начинать выступление еще до того, как оно началось физически. Как-то С. Рихтера спросили: «А чему вас, собственно, научил Г. Нейгауз, ведь вы пришли к нему в класс вполне сложившимся пианистом?». Рихтер ответил: «Он научил меня искусству пауз. Вот выходишь играть си минорную сонату Листа, садишься за инструмент и не начинаешь, просто сидишь и ждешь. А зритель думает, чего это он сидит, и поневоле начинает беспокоиться. А я сижу дальше – а он все больше беспокоится. И тут по состоянию, нужно довести до того момента, пока атмосфера не раскалится добела, и начальная пауза в теме словно бы материализуется, и вот тогда я начинаю». По свидетельству современников Юдина выходила на сцену так, что было понятно – она пришла сказать нечто очень важное. И, наконец, цитата из Г. Рождественского: «Великого дирижера слышно по шагам».

Закон одной попытки

Сцена дает нам лишь одну попытку. Правда М. Юдина иногда делала так: сыграв какую-нибудь сонату, она подходила к краю сцены и сообщала: «Не получилось, играю еще раз». Однако, что позволено Юпитеру, не позволено быку. Поэтому, выходя под свет рампы, прежде чем тронуть струны лиры, необходимо первый раз сыграть про себя, а уж второй – для публики. То же касается любого вида сценической работы, и в том числе, ораторского искусства; мысленно проговорите несколько первых фраз, и только потом начните. Помимо всего прочего такое проговаривание даст важную паузу, которая, во-первых, внесет дополнительную интригу – вышел человек, стоит перед микрофоном, а говорить не начинает, а во-вторых – придаст вашему выступлению большую весомость.

Закон обертки

Не мне вам говорить, что встречают по одежке. Еще недостаточно, чтобы конфета была вкусной; для того, чтобы ее купили, конфету нужно красиво оформить. Вот два названия для книги: «Как стать богатым» и «Как заработать миллион за семь лет». Какую из книг вы купите? Моя педагог не уставала повторять: «Деточка, на сцене надо себя продавать». Истина в том, что, к сожалению, продавать себя, а точнее, набивать себе цену, надо не только на сценических подмостках, и здесь поставлю многоточие.

Закон понижающего коэффициента

Все мы попадали в такую западню: продумав до мельчайших деталей важный для нас разговор, мы с удивлением обнаруживаем, что наш сценарий не сработал. И это вполне естественно, ведь мы не знаем ответов собеседника, а от них и зависит то, как пойдет беседа. «Я скрупулезно продумываю каждый миллиметр своего выступления, – сетовал Софроницкий, – но на деле выходит совсем не так, как я задумывал». Правило гласит: сцена – это пространство с понижающим коэффициентом. «Если вы сделаете хотя бы тридцать процентов из того, что наметили, – говорила нам Т. Николаева, – значит, все удалось».

Вы никогда не можете предсказать, что будет происходит в зале. Если я работаю на сцене и в течение часа не раздается зуммер телефонного звонка, то начинаю испытывать неподдельное беспокойство, этого не может быть, потому что не может быть никогда! Представьте себе, что вы работаете на пределе возможностей, выкладываясь без остатка, и в самый ответственный момент вдруг случается конфуз, который полностью уничтожает созданную вами магию. Несколько лет назад я была на концерте всемирно известного пианиста М. Поллини, он играл баллады Шопена и играл замечательно. В последней четвертой балладе трагическая кульминация обрывается выразительной паузой, в которой сосредоточена вся боль мира, все неизбывное страдание; Поллини мастерски подвел к этому моменту, наступила пауза, и – надо же такому случиться! – именно в этот момент зазвонил мобильный телефон, и мертвую тишину, наступившую в зале, огласили радостные крики Киркорова: «Ой, мама, шика дам, шика дам». К сожалению, от такого не застрахован никто! А вот недавно мне пришлось работать в большом, требовавшим микрофона зале. Вследствие суженных полей зрения я не вижу стоящий на стойке микрофон и мои попытки в него вещать приводят лишь к одному, я беспрерывно тыкаюсь в него лицом, что, разумеется, отвлекает, и меня, и зрителей. Держать микрофон в руках, но как тогда показывать что-то на рояле? Играть-то надо обеими руками! Вот и решай дилемму вместо того, чтобы думать о главном. Именно об этом говорил Г. Гульд, объясняя почему в расцвете славы он ушел с концертных подмостков, предпочтя сцену тишине звукозаписывающей студии. «Я должен думать о том, долетит ли мой звук до последнего ряда галерки, – объяснял музыкант, – вместо того, чтобы думать о смысле исполняемого».

Закон предварительного включения

Начну издалека. Моя мама сдала квартиру семье с маленьким ребенком. Потом она долго возмущалась раскрашенному полу и обоям, а также иным обнаруженным позже неисправностям. Хотелось спросить – а что, разве невозможно было предположить заранее, что будет именно так? Спроецируем эту историю на наши сценические выступления. «Сцена, – говорит И. Гофман, – это кругосветное путешествие, в котором нужно предусмотреть все, взять с собой, и теплые, и летние вещи, еду для холодов и для жары. И чем больше мелочей вы сможете не упустить из виду, заранее включив их в возможные понижающие моменты, тем менее стрессовой будет ваша сценическая работа». Расшифрую сказанное: не надо впадать в ступор от чьего-то кашля или скрипа стульев. Было заранее известно, что это обязательно будет, а значит, перед тем как начать вещать нужно сказать себе: за этот час кто-то трижды кашлянет, раза четыре зазвонит телефон, а на заднем ряду вот эти двое обязательно будут шептаться. Сказав себе все это, вы застрахуете себя от этих неожиданностей, поскольку вы заранее включили их в свою культурную программу.

Закон чистой совести

Как же легко живется на свете тем, у кого совесть, как и репутация ничем не запятнана. Что значит совесть? Это – жизнь с вестью; если ваш внутренний голос сообщает вам, что не все ладно в датском королевстве, то хочешь – не хочешь, а вы будете на это реагировать, ибо совесть – это глас Бога в человеке. Но помимо обычной совести у нас имеется еще и совесть профессиональная, и чем выше класс профессионала, тем более он совестлив. Великий русский пианист Л. Оборин говорил: «Даже если пассаж у меня получается, я не могу выйти на сцену, не проучив его всеми возможными способами, только это дает необходимое ощущение: все сделано и ни о чем уже не нужно беспокоиться».

Что же обеспечивает чувство чистой совести? Репетиции. Правило гласит: профессионалы любят репетировать, и чем больше репетиций, тем лучше. Те, кто недооценивают значение репетиционного процесса часто терпят фиаско. Расскажу случай из собственной концертной практики. Один раз мне предложили выступить в Малом театре в концерте типа «сборная солянка», посвященном дню Победы. Я должна была играть шопеновский ноктюрн, а после меня, как позже выяснилось, шел Кобзон с военной песней. Приехав на репетицию, я увидела посреди сцены обшарпанное старое пианино. Поймав мой удивленный взгляд дама-организатор уверила меня, что на концерте будет новый белый рояль. Успокоенная этим известием я начала играть, но тут подле пианино обнаружились три нимфы в белых пачках. На вопрос «что это?» дама-организатор с готовностью пояснила: «Это визуальный ряд» и, понизив голос, добавила: «Солирует дочь нашего спонсора». Пожав плечами, я продолжила репетицию. Однако сюрпризы на этом не закончились; в репризе ноктюрна в динамиках раздался грустный баритон, декламирующий какие-то стихи. На этот раз дама не стала дожидаться моих вопросов и пояснила: «А это сам наш спонсор, стихи принадлежат ему». Мои возражения по поводу того, что гениальный Шопен не нуждается ни в стихах, ни в танцах, не возымели ни малейшего действия. Убедившись в том, что спецэффекты на этом завершились, я отбыла восвояси. На следующий день была генеральная репетиция, но я ее проигнорировала, решив, что и так сойдет для сельской местности. В день концерта, облаченная в длинное в пол платье и яркие украшения – это было требование приглашающей стороны – я стояла в кулисе, готовая к выходу. Меня объявили, и я начала движение. Однако двигаться пришлось недолго, и вот почему: поскольку я пианистка, а не певица, то не имею навыка хождения в платьях a la примадонна, в результате произошло следующее: подол моего длинного одеяния завернулся за туфли и вместо того, чтобы величаво выплыть к свету рампы я выпрыгнула туда, как кенгуру; нимфы грациозно посеменили следом. Инструмент, как и было обещано, оказался действительно славным, ослепительно белый красавец, от которого еще пахло заводской краской. А когда я начала играть, то пришла в еще больший восторг – рояль играл за меня. Я уже было начала получать удовольствие от процесса, и тут началось… Мы куда-то поехали. Платформа, на которой располагался весь наш маленький коллектив, начала подниматься вверх. Все бы хорошо, одна беда; мы с роялем начали ехать в разной скорости, и я с ужасом стала наблюдать, как клавиатура неумолимо уходит вправо. Тогда я судорожно начала соображать, что же делать. Решила так; перед репризой будет большая остановка; я нажму педаль и попробую передвинуть банкетку.