Юлия Минина – Дом с павлинами (страница 2)

На кухне дама спустила тарелку на стол, взяла с неё вафлю и протянула Луке.

– Я стараюсь не давать ему сладкое, – покачала головой мама, входя следом. – Он у нас мало ест. И сам не умеет.

Вообще-то мама сказала правду. Но Лука начал вытворять такое… Он поднёс руку с вафлей к лицу, открыл рот и стал крутить головой в надежде поймать угощение. Вафля тыкалась ему то в щёку, то в нос, оставляя на лице мелкие крошки. И ему в итоге удалось откусить кусочек! У меня тепло растеклось внутри, и я даже еле слышно зааплодировала. Мама ойкнула и кинулась Луке помогать. А соседка просияла:

– Малыш, ты победил вафлю! Кстати, в ней ни грамма белого сахара! Коричневый, кокосовый в равных долях и немного кленового сиропа! – И она протянула одну тонкую вафлю Филиппу, а вторую, побольше, – мне.

Вафля оказалась дырчатая, как накрахмаленные кружевные салфетки, которые мама подкладывает под цветочные горшки. Я забралась на кухонный диванчик, в самый угол, и, сложив ноги по-турецки, увлечённо захрумкала. Рассыпчатая, как я и думала. С лёгкой карамельной ноткой. Просто чудо, а не вафля! А мама, кажется, совсем растерялась. Стоит, гладит Луку по голове и молчит.

– Вы откуда взялись? – опередил меня Фил. Вот кому стоило бы помолчать, но он вечно болтает без умолку. А я за него краснею.

– С луны свалилась, – засмеялась незнакомка и присела на краешек дивана.

От неё пахло ванилью и мятой. А ещё она так смеялась, как будто… Будто открывала все окна в доме. И мне вдруг стало хорошо. Как раньше. Ну, когда… Когда мама не так уставала.

– Меня зовут Фантолетта, – представилась гостья.

Я подумала, она шутит.

– Фанто-лето? – недоверчиво переспросил Фил. – Летние фантики, что ли?

– Ну, можно считать и так!

– Прикол! А можно вас называть просто Фантой? – не унимался Фил.

Мне снова стало стыдно. Не брат, а позор ходячий. Но Фантолетта не выглядела смущённой:

– Конечно! Главное, не Кола! – и снова расхохоталась.

И чего она так много смеётся. Как-то это… непривычно, что ли. Пенсионерка с виду, а хохочет, как маленькая.

– У моих родителей была богатая фантазия. – Необычная гостья вскочила с дивана. – Вы не будете возражать, если я налью всем чаю?

Мама тут же встрепенулась:

– Ой, давайте я сама. Сейчас ещё конфеты достану. – Она потянулась к полке и вежливо добавила: – А вы насыпьте их вон в ту вазочку.

Руки у Фантолетты летали, как птицы. И вообще вся она была как птица, случайно залетевшая в наш скворечник. Когда все, наконец, уселись за стол, Фантолетта предложила:

– А давайте вы расскажете, как вас зовут и что вы любите, мне не терпится узнать вас получше!

Я даже растерялась. Меня очень давно никто не спрашивал, что я люблю. Сделала ли уроки, поела ли, не забыла ли, что сегодня китайский, – этим родители интересовались каждый день. С одноклассницами мы снимали ролики для челленджей, готовили по роликам из интернета, делали лизунов, обсуждали туфли биологички и новые выпуски стендапов, пшикали на запястье пробники духов и делились сосисками в тесте, но кто что любит – про это мы не говорили никогда.

Что любит Фил – это понятно. Громить дом, говорить всякие глупости, играть в футбол, придумывать бесполезные изобретения и зависать в телефоне. А что люблю я? Ну, например, рисовать на полях тетрадей загогулины. Плавать в море. Ещё допивать холодный кофе за папой, пока никто не видит. Читать в туалете книжку с детскими анекдотами. Есть котлеты прямо со сковородки. Поливать цветы – они тогда пахнут дождём и булькают, пьют воду, как живые. Гулять с мамой вдвоём… это не надо вслух, мама огорчится, мы уже давно не гуляем. Про цветы, наверное, можно сказать, это безобидно. Но только я открыла рот, как мама меня перебила:

– Это Агата, ей тринадцать. Филипп, ему восемь. А это Лука, ему три. У него, – её голос дрогнул, – ДЦП. Детский церебральный паралич. Вы, наверное, заметили.

Ну что ж, настал момент истины. Сейчас я узнаю, к какому лагерю относится наша новая знакомая. Я уже давно заметила, что по своей реакции на Луку люди делятся на две группы: одни поспешно отводят глаза, будто его не существует, другие, обычно дети, разглядывают как диковинную зверушку. И засыпают маму или меня вопросами: «А сколько ему лет? Почему он такой маленький? Почему не ходит? А вы его отпустите, может, он пойдёт? А он может говорить?» Когда ребёнок всё это спрашивает и его мамы нет рядом, то я спокойно отвечаю, а он с удовольствием слушает и принимает мои простые ответы. Обычно я говорю что-то вроде: «Это такая болезнь, когда ребёнок не может ходить и вообще двигаться, как другие дети. Как будто ноги и руки его не слушаются и неудобно сжимаются. Вообще-то есть шанс, что в будущем он будет и ходить, и болтать, и кушать сам, только для этого нужно много стараться». После этого почемучка обычно кивает и теряет интерес. Другое дело – когда его мама рядом. Тогда она, бывает, начинает шикать, извиняюще улыбаться или ещё хуже – стыдить своего ребёнка. И всем нам непросто.

Знакомые, приходящие в дом, тоже выбирают одно из двух: или суетятся и преувеличенно сюсюкают, или, наоборот, делают вид, что Луку не замечают – даже когда он резко кричит или дёргает руками. Фантолетту я пока не смогла отнести ни к первому, ни ко второму типу. Но сейчас, после официального объявления диагноза, всё будет ясно. Я взглянула на Луку. Он пытался схватить крошки от вафли со стола, а пальцы не слушались. Фантолетта потянулась к нему:

– Давай помогу? – Взяла маленькую ручку в свою и стала собирать крошки вместе с Лукой.

Она совсем его не боялась: не юлила и не заискивала, смотрела мягко и… как-то по-обычному. Будто он такой же, как мы. Люди же все с особенностями. Просто у него они – вот такие. И Лука её не боялся, даже наоборот, улыбался доверчиво, как только он умеет. Я сама от себя не ожидала, но мне вдруг до ужаса захотелось, чтобы Фантолетта стала нашей няней. Только мама сто процентов не согласится. Испугается. Она всегда за проверенный вариант. Даже умная колонка уже в курсе и, чуть что, предлагает ей подборку классической музыки. А Фантолетта – это какой-то… джаз. Расслабленный, лёгкий и свободный, с элементами импровизации. Люблю джаз. Меня бабушка научила его понимать. Она считает, что он улучшает работу мозга и способствует крепкому сну.

– Фантолетта, – я решила идти ва-банк, – скажите, а вы бы хотели стать нашей няней? Ну, так, чисто в теории?

На маму я старалась не смотреть. Чтобы не быть испепелённой взглядом.

– С огромным удовольствием! – живо откликнулась Фантолетта.

– Что ж! – Мама демонстративно шагнула к выходу. – Это прекрасно. – Так и есть, энтузиазма в голосе не слышно. – Спасибо, мы посоветуемся с мужем и вам позвоним.

– А у меня нет телефона! – радостно сообщила Фантолетта. – Если что, заходите за мной! Я в соседнем флигеле поселилась!

– Где?! – хором воскликнули мы.

Глава 3. Башня Рапунцель

Историю с флигелем знал весь город. Она началась пять лет назад, когда нога моего папы – Бориса Ивановича Афонькина – впервые ступила на паркет Дома с павлинами. Он тогда уже был главой нашей семьи, а вот главой комитета по охране объектов культурного наследия – ещё нет. Папа значился в статусе молодого и подающего надежды специалиста. А главным делом жизни считал сохранение памятников деревянного зодчества – старинных домов с кружевными карнизами, резными наличниками, ставнями, башенками и прочими финтифлюшками.

К сожалению, не всем домам везло с хозяевами. Некоторые совсем не заботились о своём жилище: не меняли пол, не чистили трубы, заклеивали окна газетами и захламляли коридоры мусором. Вот папа и предложил департаменту архитектуры, в котором тогда работал младшим специалистом, создать комитет по охране объектов культурного наследия и такие дома в городе сохранять. То есть восстанавливать и реставрировать. С разрешения их жителей, конечно.

Начать они с коллегами решили с самого красивого дома в городе – Дома с павлинами. Папа рассказывал, что в детстве, когда впервые увидел его с улицы, чуть не заплакал. От восхищения. А когда вырос и вместе с другими сотрудниками департамента зашёл внутрь, тоже чуть не заплакал. На этот раз от жалости.

По дому гулял ветер, он беспрепятственно проникал в комнаты сквозь щели. Там, где они, видимо, были особенно большие, торчали комья слежавшейся ваты и давно потерявшие цвет тряпки. По словам папы, сильнее всего ему запомнился запах – кислой капусты и прелой листвы. Старые кресла были завалены вещами, окна заклеены обрывками газет, а посреди зала, на походной газовой плитке, варил макароны седой и бородатый виновник всего этого «торжества». Хозяин то есть. Глаза у него были грустные. А на вопрос, зачем ему такой огромный дом, бородач сначала твердил что-то про инвестиции, но, когда папа стал спорить и доказывать, что инвестициями в этом деле и не пахнет, помолчал и сказал:

– Я купил дом для большой любви. Но её не случилось.

Папа сразу загорелся идеей купить Дом с павлинами. И не просто дом, а всю усадьбу, состоящую из дома и флигеля, который разместился в глубине участка, подальше от дороги. Флигель напоминал многоярусный свадебный торт. Воздушная, словно парящая в воздухе веранда, причудливые птицы на фронтонах, ажурная резьба, а самое главное – деревянная жилая башенка с круглыми окнами на самом верху. Я тогда была поменьше и мечтала, что в башне будет моя комната. Как у Рапунцель.