Юлия Минина – Дом с павлинами (страница 3)

Такой дом достоин счастья, вот что сказал папа, и потом много раз повторял бородатому хозяину, когда уговаривал его продать дом. Но тот ни в какую не соглашался. До того момента, как увидел маму. Не знаю, что его так впечатлило и как ей удалось подобрать нужные слова, но, по словам папы, после встречи с ней дело сдвинулось с мёртвой точки. Хозяин сказал, что продаст дом. А вот флигель – нет. Ещё и ремонт там делать запретил. Хотя флигель внутри был в ещё более плачевном состоянии, чем сам дом. Тогда комитет обратился в суд с требованием разрешить реставрацию памятника деревянного зодчества. Дело вышло громким, город бурлил, телевизионщики снимали сюжеты, газетчики писали статьи. У нас до сих пор сохранились вырезки: «Павлины в опасности», «Ремонт или забвение», «Смогут ли чиновники отстоять архитектурное достояние?». И в итоге суд встал на сторону хозяина и постановил, что права на собственность принадлежат бородачу, а значит, только он решает – делать реставрацию или оставлять всё как есть. Родители, конечно, покручинились, но потом смирились. У нас и без того забот хватало: в Доме с павлинами начался ремонт.

– Вы поселились во флигеле? – переспросила мама.

– Да.

– А как… как вам это удалось?

– Честно говоря, я ни капельки не старалась. – Фантолетта вздохнула. – Мой троюродный брат, который там жил, умер. И оставил флигель мне в наследство.

О смерти соседа мы знали. Примерно полгода назад всё это случилось: скорая, похороны, заколоченные окна и дверь. Папа пробовал узнать в департаменте про флигель, но ему дали понять, что сейчас не время – решается вопрос с наследством. И мы пока закрыли эту тему. Флигель стоял запущенный, тихий, нежилой. А неделю назад мы заметили изменения: свет по вечерам, звуки радио. Буквально вчера Филипп сказал, что видел мелькнувшую тень в окне. Собрался даже на охоту за привидениями. Но я думала, что он, как обычно, сочиняет. И вот вам здрасьте.

– Примите наши соболезнования, – тихо сказала мама.

– А ваш брат… он… такой, бородатый? – на всякий случай уточнила я.

– Если верить фотографиям, то да. А фотографиям я верю. Я ни разу не встречалась со своим братом. Я выросла в другом месте, далеко-далеко отсюда, потом много путешествовала, но в ваш город ни разу не приезжала. А зря! Мне тут очень нравится!

– Почему тогда он оставил вам целый флигель, если вы его даже не знали? – В голосе Филиппа послышалось недовольство. И я отлично его понимала. Наша семья так мечтала об этом флигеле, а кому-то он достался просто так!

– Понятия не имею! Должно быть, я… – Фантолетта перешла на шёпот. – Я хороший человек! И его единственная родственница, – закончила она уже в полный голос.

– Всё ясно, – только и сказала мама, поджав губы.

Глава 4. Бабушка

Учиться во вторую смену мне нравится. Можно не спеша позавтракать, на свежую голову сделать уроки, плотно пообедать и ещё успеть что-нибудь до школы. Сегодня вторник, а значит, я открываю калитку, сворачиваю направо и иду по улице Ефремовской до трамвайной остановки. Ефремовская – единственная улица в нашем городе, выложенная булыжниками. По выходным её закрывают для машин. И главными становятся пешеходы. Когда мы приходим сюда с папой, он ведёт себя как экскурсовод – а я их много повидала. Машет руками, показывает на здания и говорит, говорит. Этот дом был построен аж в восемнадцатом веке, в другом использовались передовые технологии и даже работал первый в Сибири лифт, третий особняк в годы войны превратился в большую коммуналку. Я стараюсь запоминать. Вдруг когда-нибудь буду прогуливаться тут под ручку с молодым человеком и смогу блеснуть знаниями. Есть только одна проблема – все папины рассказы быстро выветриваются из моей головы. Я как-то спросила у него, почему так происходит, а он ответил:

– Это потому, что тебе не слишком интересно. Похоже, ты не так сильно любишь архитектуру, как я, а?

Это правда. Я не большой ценитель архитектуры. Хотелось бы мне, как и папе, точно знать, что я люблю, какое дело меня по-настоящему увлекает. Все вокруг определились, все что-то понимают про себя. И только я – пирожок ни с чем.

Кстати, о пирожках. Я иду к бабушке. Она заранее знает, что я приду, и высматривает меня с балкона. Хоть бабушка живёт на первом этаже, всё равно у неё есть балкон. Он весь заставлен цветами и всего несколько сантиметров не достаёт до земли. Такой удивительный бабушке попался дом, с низкими балконами, но бабушка говорит, что дело не в доме, а в том, что если ей что-то нужно, то это у неё будет. Так уж она устроена. Меня так и подмывает сказать, что есть вещи, которые ей неподвластны, но я молчу. В нашей семье это закрытая тема.

– Привет, Агата! – кричит бабушка и машет рукой.

Это из-за бабушки меня назвали Агатой. Она просто обожает Агату Кристи и её детективы. Бабушка настаивала, чтобы мне дали второе имя, как у англичан. Ту же Агату Кристи, например, полностью звали Агата Мэри Кларисса. Если бы не мама, быть мне Агатой Кристиной Афонькиной. Но мама сказала, что так меня будут звать, только если она умрёт прямо в роддоме от недосыпа. К счастью, всё обошлось, и мама выжила. Но бабушка упорно продолжала называть меня Агата Кристи. Маму это жутко бесило. А два года назад они с бабушкой перестали общаться совсем. Не из-за моего имени, а не знаю почему. Это семейная тайна, в Доме с павлинами о бабушке мы не говорим. Официального запрета нет, но всем всё и так понятно, по умолчанию. Бабушка же, наоборот, всегда задаёт вопросы и про папу, и про маму, и про Филиппа, и про Луку. Особенно её интересует, хорошо ли мама ест и спит ли по ночам. И я всегда её успокаиваю, что ест мама как слон, а спит как младенец. Это неправда, конечно, но не хочется бабушку расстраивать. Мама ничего такого не спрашивает. Делает вид, что бабушки не существует. Я наплела, что по вторникам у меня перед уроками дополнительная математика. И вот хожу. Иногда хочу расспросить кого-нибудь из них, что именно произошло, но почему-то не решаюсь. Точнее, каждый раз мне кажется, что момент неподходящий. Наверное, это и называется – не решаюсь.

– Проходи сразу на кухню. Я голубцы приготовила.

Бабушка снимает с меня тонкую вязаную жилетку, складывает пальцы щепоткой и обрывает с жилетки катышки. Сама она, как обычно, в белой блузке с брошкой – на этот раз в виде одуванчика – и тщательно выглаженных строгих брюках. На ногах у неё зелёные лодочки. Тёмные волосы равномерно распределены в каре и сбрызнуты лавандовыми духами. Это любимый бабушкин запах, я его чувствую за версту.

Наверное, для кого-то это странно – что бабушка ходит по дому в туфлях. Но я уже привыкла. И даже не знаю, есть ли у неё домашняя одежда. Наверное, да, не в блузке же она спит. Но меня бабушка всегда встречает при параде. Я думаю, это потому, что она учительница и привыкла выглядеть хорошо. Раньше она вела немецкий в школе, а сейчас, в свои шестьдесят с хвостиком, репетиторствует и готовит школьников к экзаменам. У неё даже имя учительское – Мария Ивановна. В коридоре у бабушки целая шеренга разноцветных тапочек. Каждому ученику она заводит свои. А когда он перестаёт приходить, бабушка отдаёт тапочки соседке, работающей в доме престарелых. Я иногда сталкиваюсь с бабушкиными учениками, когда ухожу. Обычно это согбенные, как старушки, худющие ботаники в дурацких туфлях с вытянутыми носами, или наоборот – крутые ребята с чёлками, закрывающими пол-лица, отстранённые и равнодушные. Я как-то спросила бабушку, был ли у неё любимый ученик. Она сказала, что да, его звали Витя, и он, когда вырос, стал физиком.

– Разве ты не хотела, чтобы он дальше занимался тем, чему ты его учила? Стал бы послом или хотя бы переводчиком? – спросила я.

– Это неважно, – бросила она.

– А что тогда важно?

– Заниматься тем, что любишь, – вот что важно. А ещё вкусно пахнуть и иметь хорошее чувство юмора. Витя с этим справлялся на пять.

Вот такая она, моя бабушка. Пока я ем с ребристой тарелки ленивые голубцы, она пьёт чай со взбитыми сливками, а потом мы перемещаемся в гостиную, на диван.

В руках у бабушки поролоновая губка, на коленях – коробочка с мотками шерсти, иглами и пластмассовыми глазами. В последнее время она увлеклась валянием. Делает брошки и зверят, которые легко умещаются в руке. Сейчас вот валяет радугу из разноцветных остатков шерсти. Игла втыкается в пористую структуру губки с приятным звуком «хр-хр-хр».

– Бабушка…

– Что?

– Не валяй дурака… Валяй лучше радугу. – Я тихо смеюсь, довольная шуткой.

Бабушка улыбается – вроде мне, но больше про себя. Видно, что валяние её умиротворяет, заново знакомит с собой. Я начинаю следить за её рукой – как она мелькает вверх-вниз, вверх-вниз… И засыпаю. Мне снится, как поролоновая бабушка и обычная, из плоти и крови, мама играют в теннис. Ни слова не говоря, они яростно перебрасывают друг другу мячик и только пыхтят «хр-хр-хр», а меня не замечают. Я зову их, кричу, и вдруг они поворачиваются одновременно, смотрят на меня в упор и жуткими, механическими голосами, от которых кровь в жилах стынет, спрашивают: «Ты кто?!» «То-то-то…» – отражается эхо внутри меня. И я молчу, ловлю ртом воздух и просыпаюсь.

Мы идём во двор играть в настольный теннис. Бабушка в прошлом – чемпионка города. Она обучает меня разным приёмам: как ускорять ритм, чтобы запутать соперника, как менять направление мяча и думать, прежде чем ударить.