Юлия Машинина – Проклятие Камней Жизни (страница 11)
Дариан опрокинул в горло остатки вина, и рубиновые капли застыли в морщинах у рта.
– В ее жилах – кровь тех, кто рубил врагов под Вальградом, – он швырнул бокал в камин, где хрусталь разлетелся на тысячи сверкающих слез. – Она видит лживые улыбки за три версты, считает в уме быстрее счетоводов, а я отправил ее гнить в будуаре, вышивая кисейные платочки.
Тень от пылающего очага поползла по стене, превращая его лицо в маску ярости.
Элиана наконец подняла глаза – ее зрачки расширились, поглощая отблески пламени.
– Она теперь княгиня, – прошептала она, и в этом слове звучало что-то между благословением и проклятием.
Молчание вновь окутало комнату. Жена задумалась и наконец спросила:
– А Аркина? Что уготовишь ты младшей дочери?
Тишина повисла между ними, густая, как дым от пылающих в камине дубовых поленьев. Лорд Дариан медленно повернулся к огню, где языки пламени вдруг вытянулись в странный силуэт – на мгновение в них проступило знакомое лицо с холодными, как зимний рассвет, глазами. Дариан вздрогнул, пытаясь понять, где уже видел это лицо.
– Она… – его голос дрогнул, словно старый мост под тяжестью невысказанного, – создана для счастья.
В комнате внезапно похолодало.
– Счастье… – прошептала Элиана, и слово это повисло в воздухе, вибрируя, как натянутая перед казнью струна.
Где-то в глубине дома скрипнула половица – невидимый свидетель поспешно отступил в тень. Ветер за окном внезапно завыл, заставляя пламя в камине пригнуться в поклоне.
А в зеркале напротив, в которое никто не смотрел, на мгновение отразилось чужое лицо – с глазами цвета весенней листвы.
Лорд Дариан более не владел собою. Тени стали его мучителями. В отражении полированного щита, висевшего в зале, мелькал знакомый силуэт; в оконном стекле, за которым бушевала непогода, угадывались чужие черты; в красном вине на дне бокала колыхался спокойный, безмятежный взгляд цвета весенней листвы. Он не спал ночами, а если и проваливался в забытье, то лицо являлось ему в кошмарах, молчаливое и всепонимающее.
Доведенный до исступления, он послал гонца в глухие леса, что стенали на северных границах его владений. И гонец привел шамана.
Его звали Каэлан. Он был худ и молчалив, как тень. Его одежды пахли дымом кочевий и сушеным бессмертником, а в глубоко посаженных глазах плескалась мутная вода древних болот. Он не носил с собой бубен или посох – лишь кожаный мешок, туго стянутый шнурком.
– Изгони это видение, – потребовал Дариан, не предлагая ни еды, ни вина. Его пальцы судорожно сжимали подлокотник кресла. – Я заплачу золотом, весом с тебя самого. Но я хочу спать.
Каэлан молча кивнул. Он не стал чертить круги, не потребовал свечи или зеркала. Он просто сел на каменный пол перед камином, скрестив костлявые ноги, и развязал свой мешок. Оттуда он извлек горсть черной, почти синей земли, бросил ее в огонь и вдохнул поднимающийся дым.
Охрипшим голосом он начал напевать монотонную, лишенную мелодии песнь. Воздух в библиотеке сгустился, стал тягучим и сладковатым. Пламя в камине замерло, превратившись в застывший язык расплавленного рубина.
Дариан, затаив дыхание, смотрел на шамана. Тот сидел недвижимо, но его глаза закатились так, что были видны только белки, испещренные кровавыми жилками.
Каэлан увидел.
Он увидел не просто лицо. Он увидел судьбу.
Родовое поместье Оренов, белоснежное и гордое, стояло не на холме, а в кольце исполинских факелов. Его пожирало пламя. Не рыжее, бытовое пламя очага, а ослепительно-белое, яростное, не оставляющее тени. Стрельчатые окна были глазами гигантского чудовища, изрыгающего адский свет. Белоснежные стены чернели и осыпались, как прогоревший пергамент. Плющ, столетиями обвивавший башни, вспыхивал мгновенно, превращаясь в хрупкий угольный узор. Зеркальная гладь озера внизу была не вода, а расплавленное серебро, в котором отражался этот гигантский погребальный костер.
Вихри искр взмывали к небу, словно души предков, бегущие от позора. С башен грохотом низвергались каменные горгульи, не в силах вынести зрелища гибели того, что должны были охранять.
Видение отпустило Каэлана так же внезапно, как и настигло. Он дернулся всем телом, с силой выдохнув воздух, которого, казалось, не вдыхал все это время. Его глаза вернулись на место. Они были полны ужаса.
Лорд Дариан, бледный, смотрел на него, ожидая вердикта.
Каэлан медленно поднялся. Ноги его дрожали. Он посмотрел на лорда – этого гордого воина, чей род будет стерт с лица земли очищающим огнем. Он увидел в его взгляде не просто страх – отчаяние загнанного зверя. И шаман солгал. Не из милосердия. Из страха. Страха перед тем, кто придет в этот дом, и страха перед тем, кто сидел перед ним сейчас. Правда могла заставить Дариана сделать что-то безумное, что лишь приблизило бы пророчество.
– Ну? – просипел Дариан. – Что ты видел?
Каэлан отвел взгляд в сторону потухающего камина.
– Я видел конец ваших мук, лорд, – голос шамана был глух и безжизнен. – Вы перестанете видеть это лицо завтра.
Дариан тяжело рухнул в кресло, закрыв лицо руками. Облегчение, горькое и пьянящее, затопило его.
Он не видел, как шаман, не прощаясь, поспешно вышел из библиотеки, стирая с ладоней липкий пот.
Он не видел, как леди Элиана в тени соседней галереи метнулась за Каэланом.
Он не знал, что шаман сказал правду лишь наполовину. Лицо он и вправду перестанет видеть.
Завтра.
Тень, отделившаяся от колоннады, была бесшумной и легкой, как паутина. Шаман Каэлан уже почти достиг края парадного двора, когда до него донесся шелест бархата и тихий, но не допускающий возражений голос.
– Остановись.
Он обернулся. Леди Элиана стояла, закутавшись в плащ, цветом напоминавший пепел. Луна, вырвавшаяся из-за туч, серебрила ее неподвижное лицо. Она не походила на женщину, только что покинувшую уют библиотеки – в ее позе была решимость охотника, перегородившего зверю тропу.
– Ты солгал ему, – произнесла она без предисловий. Это был не вопрос, а констатация факта.
Каэлан молчал, его мутные глаза пытались читать ее, как читают следы на влажной земле.
– Он не вынес бы правды. Мужчины… они ломаются от того, что женщины носят в себе годами, – в ее голосе не было презрения, лишь холодная констатация. – Я не прошу тебя вернуться и сказать ему. Я прошу тебя о другом. Предскажи судьбу моим дочерям. Скажи мне всё. Я заплачу не золотом. Я заплачу тишиной. Никто, никогда не узнает, что ты видел в этом доме.
Она подошла ближе. От нее пахло лавандой и страхом. Каэлан видел, как тонкая пелена спокойствия натянута на бездну материнского ужаса. Он кивнул, доставая из мешка щепотку той же черной земли. Но на этот раз он не бросил ее в огонь. Он протянул Элиане.
– Сожми в кулаке. Думай о них.
Холодные пальцы сомкнулись на земле. Элиана закрыла глаза. Перед ней проплыли образы: Мила с картой будущего в руках и Аркина, засыпающая с улыбкой от воображаемого поцелуя.
Каэлан заговорил, и его голос стал иным – низким, многоголосым, будто сквозь него говорила сама земля.
– Старшая. Орлица в золотой клетке. Её ум острее клинка, её воля крепче стали. Она будет править не по имени мужа, а по праву своего разума. Её станут боготворить подданные, и советники, седые от лет, будут склонять перед ней головы. Дороги, школы, законы – всё будет таково, как она видела в девичьих грёзах.
Он замолчал, и в тишине завыл ветер.
– Но её сердце… оно не принадлежит трону. Оно будет биться в такт другому. Тайному. Она будет любить жарко, отчаянно, как горит сухое дерево… и так же безрассудно. Этот огонь согреет её душу, но опалит её судьбу. Она никогда не познает материнства.
Слеза скатилась по щеке Элианы, но она не пошевелилась, сжимая землю в окостеневших пальцах.
– Младшая. Роза, что цветет в тени, – голос шамана смягчился, в нем появилась странная нота жалости. – Её ждёт дорога, устланная не лепестками, а шипами. Жизнь её будет горькой. Разочарования придут к ней рано, и ночи её будут долгими и полными слёз.
Элиана сдержала стон.
– Но… – прошептала она.
– Но именно в этой тени, в этой горечи, расцветёт её главный дар, – продолжил Каэлан. – Она будет любить. Не так, как её сестра – страстно и тайно. Её любовь будет тихой, глубокой, как корень старого дерева. Она даст жизнь двум детям.
Шаман умолк. Заклинание кончилось. Элиана медленно разжала ладонь. Черная земля осыпалась на камни пола.
Она стояла, не двигаясь, переваривая горечь и сладость пророчества. Две судьбы. Две цены. Ни одной – лёгкой.
– Спасибо, – выдавила она, и это слово было тяжелым, как надгробная плита.
Не оглядываясь, она повернулась и растворилась в темноте коридора, унося с собой страшное знание – груз, который ей предстояло нести одной до конца своих дней.
Каэлан посмотрел ей вслед, а затем на черное пятно земли на полу. Оно казалось крошечным и бесконечно глубоким, как вход в склеп. Он поспешно стёр его ногой и исчез в ночи, оставив поместье Оренов наедине с его тихими, надвигающимися судьбами.
Луна висела над поместьем Оренов, огромная и кроваво-рыжая от лесных пожаров. Дариан наконец уснул сладким сном новорожденного ребенка. Винтовая лестница в западной башне скрипела под чьими-то шагами – слишком легкими для слуг, слишком осторожными для хозяев.
А потом завыл ветер.
Не тот ласковый ветерок, что играл занавесками в детской, а злой, порывистый норд, принесший с собой запах гари. Пламя вспыхнуло внезапно – не снизу, от камина, а прямо в спальне хозяев, будто сама воздушная стихия восстала против них.