Юлия Машинина – Проклятие Камней Жизни (страница 10)

– Земля, – наконец проговорил Амар, и его голос, тихий и скрипучий, заставил всех вздрогнуть, – подаёт нам знак. И не только земля. В городе были… видения.

Он кивнул верховному жрецу. Тот сделал шаг вперёд, его голос дрожал:

– Ваше Величество, в квартале нищих… старуха, торговка травами, была одержима. Она говорила о Камнях. О том, что один из них – здесь, под Итратом. Что тьма уже здесь и ждёт…

– Бредни тёмного люда! – кто-то из сановников пренебрёжительно махнул рукой. – Суеверия и страхи черни. Они…

– Она изрыгала чёрную жижу, которая прожигала камень, – ледяным тоном прервал его Ориан. Сановник сразу смолк. – А затем умерла, набив рот землёй. Это не суеверие. Это – послание. Или угроза.

– Горкейлия, – проскрипел Амар, и все взгляды снова устремились к нему. – Лимар не зря стягивает войска к границам. Он что-то знает. Он ищет свой Камень. Или… хочет забрать наш.

Генерал Оши сделал шаг вперёд. Скрип его доспехов прозвучал громко в тишине зала.

– Армия готова, Ваше Величество. Но если то, что говорят, правда… никакая армия не спасёт от того, что описано в пророчестве. Падение державы. Истлевший прах.

– Значит, мы должны действовать быстрее и умнее, – парировал Ориан. – Мы должны найти наш Камень первыми.

– И что тогда? – раздался робкий голос старого советника. – Соединить их? Вы слышали пророчество! «Одна держава падёт…»

– А другая взойдёт, – закончил за него Ориан. В его глазах вспыхнул азарт. – Мы не знаем, какая именно падёт. Возможно, если мы будем владеть обоими…

– Это слишком опасно! – всплеснул руками жрец. – Эти силы древнее самих Антлантов! Мы не можем просто…

– Можем, – король Амар неожиданно выпрямился, и в его старческом теле вдруг проглянул намёк на былую мощь. – Мы должны. Пока Лимар точит когти, мы будем действовать. – Он обвёл собравшихся тяжёлым взглядом.

– Срочно изучаем все наши архивы, все свитки, все запретные трактаты. Я хочу знать всё, что можно, об этих Камнях. Где искать, как обезвредить, как использовать. Оши, усиль охрану дворца и города. Особенно – древних катакомб и храмов. Ориан, твои люди должны узнать, что знает Лимар. Засылать лазутчиков. Подкупать, угрожать, соблазнять. Я должен знать его следующие пять шагов вперёд. И последнее. Молитесь. Молитесь всем богам и древним духам, которых помните. Чтобы они были на нашей стороне.

Амар откинулся на спинку трона, внезапно обессилев.

– У нас нет права на ошибку, – прошептал он. – Игра началась. И ставка в ней – само наше существование.

Совет был окончен. Придворные разошлись в гробовой тишине, неся в себе новый, невысказанный ужас. Король закрыл глаза, и ему почудилось, что холодный нефрит трона проникает ему в самое сердце.

Поместье Оренов. Юланколия.

В родовом поместье Оренов, что стояло на холме над зеркальным озером, всегда пахло лавандой и теплым хлебом. Белоснежные стены дома, увитые плющом, отражались в водной глади, а высокие стрельчатые окна пропускали внутрь золотистый свет, который играл на старинных фресках. Здесь, в самом сердце Юланколии, росли две розы – сестры Мила и Аркина.

Их спальня была устроена в западной башне, где по утрам солнце будило девушек ласковыми лучами. Стены украшали гобелены с историями великих королей, а у каждой кровати стояли резные сундуки, полные шелков и бархата. По ночам, когда весь дом затихал, сестры забирались под одно одеяло и шептались, пока луна не начинала клониться к горизонту.

Мила, старшая, со светлыми волосами и пронзительными глазами, уже знала свою судьбу. Она была обручена с Владиславом, принцем Юланколии.

– Я буду княгиней, – шептала она, и слова падали в тишину, как капли в колодец.

Не просто женой. Не украшением трона. Правительницей.

Она закрыла глаза – и перед ней разворачивалась карта будущего, яркая, как витраж.

Она видела дороги. Не узкие, пыльные тропы, по которым сейчас тащились телеги, а широкие мощеные тракты, рассекающие Юланколию, как серебряные нити. По ним мчались гонцы с её печатью, везли зерно, книги, лекарства. "От моря до гор – за три дня", – говорили купцы, и в их голосах звучало благоговение.

Она видела школы. Не тёмные лачуги, где жрецы бубнили молитвы, а светлые залы с высокими окнами. Девочки с грифельными досками, мальчики, склонившиеся над картами звёздного неба. "Леди Мила велела учить всех – и крестьян, и дворян", – шептались в деревнях, а родители, стиснув шапки, кланялись её портрету в ратушах.

Она видела совет. Дубовый стол, за которым сидели седобородые военачальники и хитрые казначеи. Они перешёптывались, бросали на неё косые взгляды – пока она не поднимала руку.

Тишина.

Но ярче всего она видела лица. Крестьянку, которая впервые поднесла к губам не краюху чёрного хлеба, а белую булку. "Спасибо, ваше величество". Девочку-сироту в чистеньком платье, читающую по складам указ о приютах. Старика-солдата, который больше не ковылял на костылях – потому что теперь у него была деревянная нога, вырезанная княжеским мастером.

– Я буду княгиней, – повторила Мила, открывая глаза.

Аркина сидела, обхватив колени, и её пальцы бессознательно сжимали складки ночной рубашки – тонкой, как крылья мотылька.

– А я… – её голос прозвучал так тихо, что сестра едва расслышала.

Но в этом шёпоте звенели хрустальные грёзы.

Она видела его.

Не жениха из политических расчётов, не надменного принца с холодными глазами. ОН прискачет на рассвете, когда роса ещё дрожит на паутинках. Белый конь под ним – как облако, опустившееся на землю. А всадник… Он не будет в золочёных доспехах. Его плащ выгорел на солнце, а сапоги покрыты дорожной пылью. Но когда он снимет шлем —

– Звёзды упадут в его зрачки, – прошептала Аркина, и её ресницы задрожали.

И тогда он протянет ей не ларец с самоцветами, а ветку цветущего миндаля.

Она слышала стихи.

Не вычурные сонеты, которые придворные поэты пишут для дам, а ночные баллады, рождённые под её окном.

Где-то за стеной будет скрипеть старая скамья – он сидит, перебирая струны лютни.

"Леди, ваш смех – это серебряный звон…"

А она, прижав ладонь к губам, бросит в темноту один-единственный цветок – и попадёт ему точно в сердце.

Она чувствовала музыку балов. Свечи горят до основания, а где-то в углу шепчутся: "Видите, как танцует эта леди? Будто ветер унёс её…"

И её кавалер – тот самый, с веснушками на переносице – внезапно прижмёт её к себе так сильно, что жемчужные пуговицы его камзола оставят следы на её груди.

Она слышала детский смех. Не церемонный перезвон наследников престола, а громкий, невоспитанный хохот. Трое. Нет, четверо. Они носятся по солнечной комнате, где половина игрушек – деревянные кораблики, а другая – старые рыцарские доспехи.

"Мама, он меня щекочет!"

"Это не я, это кот!"

А за окном миндаль, уже огромный, осыпает розовым снегом её платье с растянутым поясом.

– …и каждое утро начинается с его дыхания у меня в волосах, – закончила Аркина, даже не осознавая, что сказала это вслух.

Луна, скользнув по её белокурым прядям, превратила их в жидкое серебро.

А где-то за озером запел соловей – три высоких ноты, чистых, как её грёзы.

Но девочка не услышала.

Она уже спала, улыбаясь воображаемому поцелую на своей ладони.

***

Последние отголоски свадебного пира растворились в сумеречном воздухе, оставив после себя лишь тонкий аромат жасмина и воска. Опустевший зал дышал усталостью – смятые скатерти, забытый бокал с недопитым вином, опавшие лепестки роз, превратившие мраморный пол в подобие осеннего сада.

В библиотеке царила иная атмосфера. Огонь в камине танцевал медленный танец, облизывая дубовые поленья языками багрового пламени. Дрожащие тени скользили по резным панелям, оживляя лики деревянных химер – молчаливых стражей рода Оренов.

Лорд Дариан откинулся в своем кресле с высокой спинкой, напоминавшем забытый трон изгнанного короля. Его борода – та самая, что посеребрилась не годами, а бессонными ночами, проведенными над картами сражений и брачными контрактами – мерцала в полумраке, словно иней на поле после кровавой битвы.

Пальцы, украшенные фамильным перстнем с рубином цвета заката, бессознательно постукивали по рукояти кинжала, спрятанного в складках кресла.

– Наконец-то тишина, – прошептал он, но в его глазах не было покоя – только привычная настороженность хищника, знающего, что буря прошла, но оставила после себя невидимые трещины.

За окном последние лучи солнца цеплялись за шпили башен, не желая отпускать этот день – день, когда он отдал свою старшую дочь в руки судьбы.

А где-то в глубине поместья, в опустевшей спальне Милы, одинокая свеча догорала, отбрасывая трепетную тень на незаконченное вышивание – две розы, одна алая, другая белоснежная, так и не сплетенные в единый венок.

– Мила уехала… – его слова рухнули в тишину библиотеки, словно черные камни в колодец времен – каждый слог отдавался глухим эхом в резных сводах потолка.

Напротив, в кресле с бархатной обивкой, напоминавшей цвет перезревшей сливы перед гниением, леди Элиана не дрогнула. Ее пальцы – бледные, почти прозрачные на фоне серебряной канвы – продолжали водить иглой с хирургической точностью. Алые нити вышивали розы, каждая капля шелкового цвета напоминала свежую кровь на снегу.

– Ты произносишь это, будто мы продали ее в рабство, а не выдали замуж за принца, – голос ее струился, как теплый мед, но где-то в глубине звенел ледяной осколок. Игла резко дернулась, пронзая ткань с лишней силой.