Юлия Март – Дорогой Санторини (страница 13)

В его глазах что-то мелькнуло. Узнавание. Он смотрел на меня, но уже не как на провинившуюся модель, а как на... меня. Его взгляд снова медленно скользнул по моему лицу, по мокрым волосам, по плечам, по фигуре в купальнике. И задержался дольше, чем следовало.

– Это снова вы? – спросил он. Голос звучал иначе – уже не ледяной, а какой-то... растерянный.

– Простите, – выдохнула я, чувствуя, как горят щеки. – Я помогаю фотографу. Мне сказали, что в перерыв можно искупаться. Кажется, я злоупотребила вашим гостеприимством. Я сейчас же...

Я сделала шаг к лестнице, но он остановил меня вопросом:

– А съемка уже началась? Я не вижу Даниэлу на палубе.

– Видимо, еще нет, – робко ответила я.

– Тогда вы не опоздали, – сказал он.

– Но... вы только что сказали...

– Забудьте. Это не вам.

Он отвернулся и демонстративно посмотрел на часы. Но я успела заметить, как изменилось его лицо. Как будто он боролся сам с собой.

– Но все равно поторопитесь, – добавил он уже жестче. – Если вы здесь по работе.

– Конечно. Простите.

Я рванула к лестнице, забыв, что ноги мокрые, а палуба скользкая. На полпути нога поехала, я вскрикнула и полетела вниз, но в последний момент чья-то рука схватила меня за запястье и резко дернула назад. Мгновение – и я оказалась в объятиях Леонардо.

Я чувствовала его так близко, что могла различить запах кожи: морская соль, смешанная с древесным сандалом и едва уловимой ноткой бергамота, чистой и свежей, чуть цитрусовой. Его рубашка – тончайший сатин, почти прозрачный, когда намокший – прижалась к моей спине, и я ощутила тепло его тела сквозь влажную ткань, прожигающее, обжигающее, контрастное прохладному ветру с моря.

Его рука все еще сжимала мое запястье – пальцы сильные, горячие, с мозолями, которые бывают только у людей, работающих руками, у мастеров, знающих цену каждому прикосновению. Я чувствовала пульс – его или свой, уже не разобрать – бился где-то в точке соприкосновения, отдаваясь в висках тяжелым, пьяным ритмом.

Грудь Леонардо – твердая, напряженная – была прижата к моей спине, и я ощущала каждое его дыхание, каждый вздох. Он то ли пытался отстраниться, то ли, наоборот, притянуть меня ближе. Его подбородок оказался в миллиметре от моего виска, и я чувствовала тепло его дыхания, касавшееся моих волосков – частое, сбивчивое, совсем не такое, как его ледяной голос секунду назад.

Мои мокрые волосы рассыпались по его рубашке, оставляя темные влажные следы на сатине. Я видела свое отражение в полированной стали переборки – две фигуры, застывшие в нелепом, невозможном объятии. Он был настолько сильнее и почти на голову выше, что я чувствовала себя маленькой, невесомой в его руках.

На одно бесконечное мгновение время остановилось. Я слышала только шум крови в ушах и его дыхание. Чувствовала жар тела и биение сердца – уже точно не моего, слишком гулкое, слишком сильное. Запах его кожи заполнил всё – море, сандал, бергамот и что-то еще, теплое, мужское, от чего подкашивались колени.

А потом он отпустил меня так резко, будто обжегся. Холод мгновенно вернулся, обрушился на мокрую кожу, и я покачнулась – уже не от скользкой палубы, а от потери этой близости, этой невыносимой, невозможной, неправильной близости.

Внутри что-то оборвалось. Или, наоборот, начало биться с новой силой. Я не могла понять. Я обернулась и посмотрела в его глаза – зелено-серые, как штормовое море утром, – и увидела в них ту же борьбу, ту же растерянность, ту же ярость.

Наверное, на меня. Наверное, на себя. Я уже не различала.

– Теперь из-за вас я весь мокрый, – бросил он раздраженно. В его голосе звучала досада и, кажется, даже ненависть.

– Мне очень стыдно, – прошептала я, готовая провалиться на месте.

– Идите уже! – рявкнул он. – Пока ещё что-нибудь не учудили!

– Я могу помочь? – спросила я робко.

– Да! Уйти! Мне не нужна ваша помощь! – выкрикнул он так громко, что на его голос на палубу выбежали двое охранников из судовой команды, застыли в нерешительности глядя на нас.

Мне на глаза навернулись слезы. Я развернулась и, уже не думая о скользкой палубе, побежала вниз, в каюту.

Сердце колотилось, мир плыл перед глазами, в горле застрял ком. Я пыталась не разрыдаться в голос в коридоре. Влетела в нашу с Даниэлой каюту, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной.

Что это сейчас было? Что я натворила? Почему он так ненавидит меня?

И почему, когда он держал меня в своих руках, мое сердце остановилось, а потом забилось в два раза быстрее?

Я сползла по двери на пол, закрыла лицо руками и заревела.

– Элина? – раздался голос Даниэлы из душа. – Ты там в нормально?

– Да, – крикнула я дрожащим голосом. – Норм.

Но это было неправдой. Ничего не было нормально.

Глава 7.

Дверь в душевую щелкнула, и через минуту Даниэла вышла, замотанная в огромное пушистое полотенце, с тюрбаном из такого же полотенца на голове. Она бросила взгляд в мою сторону и замерла.

– Элина, ты чего? – спросила она, мгновенно теряя расслабленный вид. – Что случилось?

Я сидела на полу у двери, обхватив колени руками, и слезы текли по щекам, смешиваясь с каплями морской воды, все еще стекавшими с волос. Попыталась вытереть лицо, но получилось только размазать влагу.

– Я... – голос сорвался. – Я намочила рубашку Леонардо. Дорогую. Сатиновую. Теперь он меня ненавидит.

Даниэла медленно опустилась на корточки напротив меня, её глаза расширились.

– Стоп. Как «намочила рубашку»? В каком смысле?

Я шмыгнула носом и попыталась собраться с мыслями.

– В буквальном. Я вышла на палубу после купания, хотела волосы посушить. А он появился из ниоткуда и начал кричать, что я непрофессионально себя веду, что модели уже ушли, что он позвонит в агентство... А потом я откинула волосы, и он меня узнал.

– Узнал? – Даниэла подалась вперед.

– Да. И тут же стал другим. Спросил, началась ли съемка, сказал, что я не опоздала... А я побежала к лестнице, поскользнулась на мокрой палубе и чуть не упала. А он... он поймал меня.

Даниэла замерла. В её глазах зажегся какой-то озорной огонек.

– Поймал? То есть... прикоснулся?

– Не прикоснулся, – выдохнула я, чувствуя, как щеки снова заливает краска. – Он меня к себе прижал. На несколько секунд. Я была в мокром купальнике, а он... он был такой горячий, и его рубашка намокла от меня, и я чувствовала его дыхание, и запах...

Я закрыла лицо руками.

– И теперь он меня ненавидит. Сказал, что я сделала его мокрым, и голос был такой злой, такой...

– Погоди-погоди, – перебила Даниэла. – Давай по порядку. Он тебя обнял, вы постояли так несколько секунд, а потом он разозлился и сказал, что ты его намочила?

– Да.

– И убежал?

– Нет! Крикнул: «Уйдите! Пока ещё что-нибудь не учудили».

Даниэла откинулась назад, села на пол, скрестив ноги, и уставилась на меня с выражением, которое я не могла расшифровать.

– Элина, – сказала она медленно. – Ты понимаешь, что это значит?

– Что я идиотка и всё испортила?

– Нет, – Даниэла покачала головой. – За четыре года после смерти жены Леонардо Бьянки ни разу не был замечен в том, чтобы кого-то к себе прижимал. Ни разу. Он вообще сторонится женщин. Избегает любых прикосновений. А тут – ты. В мокром купальнике. И он тебя ловит и держит. Ммм?

Я смотрела на нее, не понимая, к чему она клонит.

– И после этого он злится, – продолжила Даниэла. – Но злится не на тебя, а на себя. Потому что позволил себе то, что запрещал все эти годы. Понимаешь? Это максимально странно. И максимально показательно.

– То есть... он не ненавидит меня?

– Элина, – Даниэла вздохнула. – Либо это путь в Рай, либо падение в Ад. Ладно, шучу. Но серьезно: произошедшее – это что-то из ряда вон. Он на тебя реагирует. Вопрос только – как.

Я молчала, переваривая её слова.

– Слушай, – Даниэла встала и протянула мне руку. – Поднимайся. Надо быстро успокоиться, собраться и идти работать. У нас вечерняя съемка через полчаса. Аристократы и бизнесмены – они такие: после минуты слабости у них всегда будет покер-фейс и вид, что ничего не было. Так что просто возвращаемся и работаем. Поняла?

Я с трудом поднялась, опираясь на её руку. Ноги всё ещё дрожали.