Юлия Марчина – Снегурочка (страница 2)

Он отдалдокументы и повернулся к своей машине. Младший – тот, с разными глазами – ещёсекунду задержал взгляд на Яне. Затем медленно развернулся и пошёл вслед занапарником. Его спина в форме была почти неестественно прямой.

Максимвыдохнул, завёл двигатель.

– Пронесло, –прошептал он с облегчением, тут же сунув ей в руку хрустящую купюру: – На, купичто-нибудь от стресса. Платье какое-нибудь.

А вторую купюру,уже вынутую, убрал обратно в кошелёк. Яна посмотрела на деньги, на Максима, потомв окно. Старший что-то сказал своему напарнику, оба усмехнувшись сели вслужебную машину. Спустя пару минут она развернулась и медленно отъехала,освобождая выезд.

«Они видели,как он деньги суёт», – подумала Яна с содроганием. Максим тронул с места, и егохэтчбэк закидало на кочках.

– Ну что,Снегурочка, испугалась? Ничего, живы будем – не помрём, – голос его дрожал отсхлынувшего напряжения.

Скомкавкупюру, Яна бросила её на пол. Всю дорогу она смотрела в окно на мелькающиесосны, но перед глазами стоял лишь пронизывающий взгляд тех странных,разноцветных глаз.

Минут десятьони ехали в тишине. Максим пытался разрядить обстановку, болтая о погоде, оработе, но её односложные ответы быстро заставили его замолчать. Он потянулся,чтобы коснуться её колена, но Яна отдёрнула ногу. «Если бы я знала тогда, почтигод назад, во что это всё превратится... – горько подумала она, глядя в окно. –Ничего бы этого не было. Ничего».

Память, неспрашивая разрешения, подсунула воспоминание. Тот вечер... Конец сентября.Учительская после собрания опустела. Она – молодая учительница начальныхклассов, только что окончившая магистратуру, сидела за столом и листалаконспект. Готовилась к завтрашнему открытому уроку – придут родители. Внутривсё сжималось от волнения.

В дверяхпоявился он, Максим Юрьевич, завуч. Остановился.

– Чего этовы так поздно, Яна Романовна? Все уже разошлись.

– Коткрытому уроку готовлюсь, – не поднимая головы, ответила она. – Завтрародители и комиссия.

– А, ну да, –он шагнул в учительскую. – Волнуетесь?

Она кивнула.

– Неробейте, Яна Романовна, – его голос был тёплым, без снисхождения. – Вы блестящесправляетесь. У вас дар. С детьми, и главное – с родителями находите общий язык, что гораздо сложнее.

Он принёсдва бумажных стаканчика с кофе из автомата, поставил один перед ней и селнапротив. Спросил, какая методика ей ближе. Слушал внимательно. Говорил с нейне как с девочкой, а как с коллегой. Глядел в глаза, спрашивал её мнение. Она,привыкшая, что мужчины смотрят на губы, грудь,распрямила плечи. Казалось, ему было интересно не то, что под одеждой, а то, чтоза этой оболочкой. Её внешность впервые перестала быть главным – он словновидел сквозь неё. И там, внутри, ему что-то нравилось.

А потомкак-то в ноябре педсовет перед проверкой затянулся допоздна. Яна, одетая не попогоде, вышла из школы в мороз.

– Садитесь,подвезу, – предложил Максим, не слушая отговорки. Завёл мотор, включил печку.

В машинепахло кожей и каким-то явно дорогим, древесным одеколоном.

– Планы наканикулы? – спросил он, выезжая со двора школы.

Она упомянулапро поездку к маме в Пореченск.

– А читатьчто любите? – переспросил он, и это было так странно: он действительно слушалеё ответ и кивал.

Затем замолчал, глядя на дорогу, освещённую жёлтым светом фонарей.

– Выкакая-то… нездешняя, – тихо произнёс Максим. – Такая… чистая. Для нашей этой суеты.

И коснулсяеё руки. Большая тёплая ладонь легла поверх её. Яна не убрала. Сердце забилосьгромко и нелепо.

Ей былодвадцать три. Единственным мужчиной в её жизни до этого был Арсений, соседскийпарнишка, младше её на два года, который смотрел на неё щенячьими глазами ещёсо школы и которому она, сжалившись или от скуки, просто позволила это сделатьтем летом, приехав домой на каникулы. Он был робким, восторженным, неловким. Обожалеё, что было приятно, но… просто.

Максим былдругим: взрослым, мудрым. От него исходила сила и глубокое знание жизни. Онискал не тело, а нечто сокровенное – душу, как ей тогда казалось.

В декабреона оказалась в просторной квартире Максима, пропитанной запахами чужой жизни:чужих духов, чужих цветов в вазе. Жена была в командировке. Яна знала о егобраке, знала, что ей здесь не место. Но к тому времени она уже не могла ничегос собой поделать, чувства захватили её целиком.

Максим налилвино в тяжёлые бокалы. Развалившись в кресле, он говорил об одиночестве, о том,что всё вокруг – лишь пустая оболочка, иллюзия благополучия. О том, как никтоего не понимает.

– Да и чтоэто уже за семья, – махнул он рукой, пригубив вино. – Одна видимость. Каждыйживёт своей жизнью. Два одиноких человека под общей крышей.

Яна слушала,и её переполняло чувство собственной значимости. Она ощущала себя избранной,той единственной, которая способна понять, спасительницей. Взрослой женщиной, ане наивной девочкой, которой просто делают комплименты.

Когда он,поставив бокал, впервые поцеловал её – не мимолётно, как до этого в машине, аглубоко, влажно, у неё перехватило дыхание. Не от страсти, а от благоговения.Он будто снизошёл с пьедестала, приблизившись к ней.

Затемнаступила неловкость. Максим раздевал её с торжественной медлительностью, и Яназамерла, боясь пошевелиться, ощущая пульс в висках. Он был первым по-настоящемувзрослым мужчиной в её жизни. После робкого, восторженного, но совершеннонеумелого Арсения это было что-то иное: сильное, уверенное, знающее, чегохочет.

Она отдаласьему на широком кожаном диване в гостиной, в полумраке, под безразличнымвзглядом большого телевизора на стене. Поначалу было больно – не так, как впервый раз в жизни, а от его напора, от размеров. Яна ахнула. Он придержав еёза бёдра, прошептал: «Тише, тише, расслабься». И боль ушла, сменившисьнепривычным, глубоким ощущением наполнения. Приятна была сама близость, еготяжёлое дыхание в волосах, осознание его силы над ней. Максим двигался не какмальчик – торопливо и жадно, – а с расчётливой, почти ленивой мощью. И в этойнеторопливости ей чудилось уважение, даже снисходительная нежность. Яна думала,ловя его ритм и закрывая глаза: вот оно, настоящее. Взрослая жизнь. Не тадетская возня с Арсением, о которой теперь даже стыдно вспоминать. Еёзажатость, пассивность, казалось, не раздражали Максима, а забавляли. Оннаправлял её движения, водил её рукой по своему телу и шептал что-тоободряющее, хрипло смеясь над робостью. Ему явно нравилось быть учителем,тем, кто показывает ей, каким должен быть мужчина.

Счастьедлилось недолго. Уже в феврале это была не его квартира, а кабинет в школе.Поздно вечером, при тусклом свете настольной лампы, Максим прислушивался кшагам уборщицы в коридоре, рукой прикрывая Яне рот. Всё было быстро, нервно,почти грубо.

Он пересталспрашивать, как дела. Прекратил смотреть в глаза так, как раньше – будточитая её мысли. Теперь он смотрел сквозь неё, куда-то в точку на стене,торопясь закончить.

Яна,застёгивая юбку дрожащими пальцами, повторяла себе: «Он устал. У него стрессиз-за очередной проверки. Надо беречь и понимать».

Иногда этобыли квартиры его знакомых – пустые, запылённые, с посторонними запахами. Онамолча терпела, думая, что это цена за их тайну, за его «высокое» чувство.

Потомнаступил март. Она сжала зубы и, глядя на женскую обувь в прихожей, сказала:

– Я большене буду приходить к тебе домой. Это неправильно. И мне… неприятно видеть еёвещи.

Он удивился,будто не понимая, о чём речь. Потом пожал плечами:

– Какзнаешь.

Сталивстречаться у неё, в съёмной однушке на первом этаже, рядом со школой. Яна жилав вечной тревоге: вдруг коллега заглянет в окно, ученик встретится на лестнице,родитель заметит. Но выбирала этот страх, лишь бы не чувствовать себя гостьей вего жизни, ожидающей возвращения хозяйки. Ей хотелось, чтобы её расчёска наполке, её кружка в раковине хоть ненадолго создавали иллюзию: это еётерритория, её дом, её мужчина.

В апреле всёстало по графику – раз в неделю, по средам. Иногда Максим отменял в последниймомент коротким сообщением: «Не смогу. Дела». Яна сидела в купленном специальнонарядном белье и плакала от унижения. Потом злилась на себя за эти глупые,девичьи слёзы.

Любовьпревратилась в долг, страсть – в услугу, которую нужно было оказать качественнои вовремя. Особенно когда он ждал от неё финала, разрядки, которой никогда небыло. В её теле что-то замирало на самом интересном месте, и дальше – лишьпустота. Приятно было, тепло, но никогда – до конца. До той грани, про которуюон говорил и которую, видимо, все знали, кроме неё. И Максим... он менялся.Становился другим человеком – требовательным: «Расслабься, что ты какдеревянная»; нетерпеливым: «Давай быстрее, у меня мало времени». Иногда грубым.Мог выругаться сквозь зубы, когда она зажималась: «Ну вот, опять. Ледышка тымоя». Потом, конечно, просил прощения, гладил по волосам, говорил сдавленно:«Прости. Просто для мужчины это… важно. Чувствовать, что ты тоже хочешь».

Она прощала.Находила оправдания, повторяя их про себя, как заклинание: «Он так устал. Нанего столько всего давит». И главное – винила себя: это она неправильная, холодная,сломанная. Из-за неё он и стал таким: раздражённым, вечно ждущим чего-то, чегоона дать не может.

И вот теперь– май, лес, машина, «племянница», пятитысячная купюра в руке. Взгляд мента сразными глазами, который увидел то, в чём она сама боялась признаться: от тойдевушки, которой Максим когда-то восхищался, не осталось ничего. Осталасьудобная, покорная любовница, которую можно привезти в лес, как бродячую собаку,когда больше некуда.