Юлия Марчина – Л+Л=Л (страница 6)

– Если у твоей сестрёнки будет хоть сотая часть Олесиной красоты, считай, ей повезло.

Ещё Влада смеялась его шуткам, как будто они были сказаны персонально для неё. Просила помочь с физикой, томно вздыхая: «Артём, ты же гений, спаси меня!». А в октябре, на свой восемнадцатый день рождения, устроила вечеринку «для взрослых» и пригласила его, небрежно бросив: «Будет весело. Без малолеток». Артём не пошёл.

Весь класс с интересом наблюдал за этим треугольником. Влада была признанной королевой, и многие не понимали, зачем ей этот «ботаник», хотя и красивый, но без копейки в кармане. На что Влада, закатывая глаза, отвечала:

– Вы дураки. Он перспективный мальчик. Я вижу дальше вашего носа.

Олеся была вынуждена смотреть на всё это, чувствуя себя всё более неловко и уязвимо. Она ничего не могла поделать с этой уверенной силой, которая пыталась отнять у неё самое дорогое.

И вот однажды, уже ближе к зиме, в нише за огромной пальмой в кадке, Олеся ждала Артёма после уроков. Коридор почти опустел. Первыми она услышала голоса: томный Влады и низкий Артёма. Затем Олеся увидела и их самих сквозь пальмовые ветви. Она замерла, не дыша.

– Зачем тебе эта малолетка, а? – снисходительно, почти по-дружески спросила Влада, преграждая ему путь. – Не надоело нянчиться?

Тишина затянулась ровно настолько, чтобы сердце Олеси упало куда-то в пятки. Затем раздался его спокойный голос:

– С Олесей не нянчусь. Я отдыхаю. А с тобой, Владка, устаю, даже когда ты молчишь. Извини.

Раздался лёгкий шорох – он мягко отстранил её рукой. И затем – его чёткие, приближающиеся шаги.

Этот ответ взорвал класс, став настоящим мемом. На какое-то время Влада отступила, словно её действительно пристыдили. Но Олеся чувствовала: это лишь передышка. Влада не из тех, кто сдаётся. Она просто сменит тактику. Для неё Олеся была не соперницей, а досадной помехой. А с такими помехами, как знала Олеся, люди вроде Влады не церемонятся.

***

...Олеся резко отвела взгляд от «идеальной пары».

Вся недавняя горькая неопределённость, все эти дни метаний между обидой и надеждой, сменились мучительно ясной картиной, в которой не было места сомнениям.

«Значит, для этого он и приехал. Ради неё. У них...отношения», – мысль эта пронеслась, холодная и отточенная, как ледяная сосулька, и вонзилась прямо в сердце.

Влада под руку с Артёмом – не случайно, а по праву. Их матери рядом – не стечение обстоятельств, а одобрение. А она, Олеся Зимина, все эти десять лет была лишь глупой школьной историей, забавным воспоминанием юности. Его настоящее – даже не в далёкой, абстрактной Москве, а вот оно, здесь, в Пореченске: успешное, красивое, безупречно правильное. Кораблик с хокку, это дурацкое «Лисуня», прозвучавшее на морозе – всего лишь приступ сентиментальной ностальгии у человека, который давно сделал другой, взрослый выбор. И теперь, видимо, решил поставить на прошлом точку.

Олесе стало невыносимо физически. Праздничная суматоха площади – взрывы смеха, музыка, сияние гирлянд – обрушились на неё оглушающей, ледяной волной. Она знала: потом, в тишине своей комнаты, под завывание вьюги, она соберётся. Аккуратно утрамбует эту новую боль, запихнёт в самый дальний, заколоченный угол души, поверх всех предыдущих слоёв. Но сейчас... Сейчас она была лишь открытой раной, дышащей болью на морозном воздухе.

Лера, не говоря ни слова, лишь крепче взяла её под руку и прижала к себе. Её молчаливое сочувствие было тёплым и одновременно нестерпимым – оно подтверждало, что все это видят, что её унижение публично. Родственники что-то громко обсуждали, Ромка невдалеке смеялся с друзьями, народ танцевал под бессмысленно-весёлую музыку. А Олесе глаза застилали предательские, горячие слёзы. Она стиснула зубы, моргнула, пытаясь их остановить, превратить в лёд. Не здесь, только не сейчас.

И в этот миг, когда внутренний мир трещал по швам, а внешний стал враждебным карнавалом, чьи-то ладони мягко, но неожиданно закрыли ей сзади глаза.

Всё внутри Олеси оборвалось и взметнулось одновременно. Мир погрузился в тёплую, чуть шершавую от больших мужских ладоней темноту. Сердце совершило немыслимый кульбит – дикий, запретный всплеск надежды, сильнее всякой логики и только что сложившейся картины мира.

Артём?

Это имя ударило в виски беззвучным криком. Только он мог осмелиться на такую фамильярность. Только он, с его странными, непредсказуемыми поступками, мог бросить Владу и подойти к ней, вот так, посреди всего этого...

Или... нет?

Олеся замерла, превратившись в сгусток напряжённого, болезненного ожидания. Всё её существо, от души до кончиков пальцев, застыло, прислушиваясь к дыханию за спиной, к бешеному стуку сердца, готового вырваться из груди.

«Ну, же... Скажи что-нибудь. Хоть «Лисуня». Или просто «С Новым годом». Всё что угодно...» – молилась про себя какая-то её частичка, оставшаяся с шестнадцати лет.

Прошла вечность длиной в три секунды.

За её спиной раздался голос. Весёлый, знакомый, но совершенно не тот.

– Олеська! С Новым годом! – пробасил нарочито по-дедморозовски голос. – Угадай, кто я?

Ладони убрались. Олеся медленно, словно через силу, обернулась. Перед ней стоял Славка Пасечников – с белоснежной улыбкой и модными очками, повзрослевший, уверенный в себе, в дорогой куртке. За ним маячили ещё несколько знакомых лиц из параллельного класса.

– Пасечник! Ты где пропадал? – радостно вскрикнула Лера, давая Олесе несколько драгоценных секунд прийти в себя.

Олеся с трудом заставила свои губы растянуться в подобие улыбки:

– Привет, Слав... С Новым годом, – выдавила она, и голос прозвучал сипло, будто она только что пробежала несколько километров.

Не Артём. Конечно, не Артём. Он там, со своей правильной жизнью и правильной девушкой. А она здесь, и её жизнь – вот это: фальшивая улыбка, подруга, пытающаяся помочь, и старый знакомый, не подозревающий, что только что одной безобидной шуткой обжёг её дотла.

– Я же в группе писал, что к родителям приеду! – веселился Слава, обращаясь к Олесе. – В Питер перебрался, представляешь? Работаю в крупной клинике! Всё вспоминал, как мы с тобой доклады клепали... Хочешь, завтра кофе попьём? Фотки покажу, поболтаем?

– Спасибо, Слав, – ответила она, стараясь говорить ровно. – Но, наверное, не получится. Праздники, семья, заказы... Времени нет совсем.

– Конечно, понимаю, – он улыбнулся, не настаивая. – Жаль! В другой раз.

Олеся лишь кивнула в ответ. Она видела, как мама с беспокойством смотрит на неё через толпу.

Когда Славка, наконец, отстал, увлекая своих друзей дальше, она выдохнула с таким облегчением, будто вынырнула из ледяной воды.

– Всё, – тихо сказала она Лере. – Я пойду домой. Мне нужно просто побыть одной.

Лера хотела возразить, но, увидев выражение её лица, только кивнула.

– Иди. Позвоню завтра.

Олесю знобило. Кутаясь в шарф, она почти бежала по тёмным, уже пустеющим улочкам в сторону дома. Снег хрустел под ногами, где-то позади, в небе, взрывались фейерверки, окрашивая небо сиреневыми и зелёными всполохами. Она не оглядывалась. Всё, что было ей нужно сейчас, – это стены её комнаты, тишина и твёрдое, бесповоротное решение, которое она примет, глядя в потолок: вычеркнуть его из мыслей. Окончательно.

Глава 4

Дом встретил Олесю блаженной тишиной. Не включая свет, она прошла в свою комнату, бросила сумку на стул и тут же упала лицом в подушку. Морозный воздух ещё держался в волосах, а в висках навязчиво пульсировал глухой ритм – отголоски музыки с площади, чужие голоса и собственные мысли, теперь зациклившиеся, как старая пластинка с самым горьким припевом.

В тишине сыпались СМС и звонки. Сначала от мамы: «Доченька, куда ты? Всё хорошо?». Потом от Ромки: «Олесь, ты где?». Потом от папы: «Почему одна ушла? Я бы проводил».

Она собрала последние силы, чтобы ответить всем ровно и бесстрастно: «Всё в порядке. Дома. Устала. Не беспокойтесь». Фразы вышли сухими и мёртвыми, как надгробные плиты. Поставив телефон на беззвучный режим, она закрыла глаза, надеясь, что темнота смоет всё прочь.

Но телефон снова замигал в темноте, отбрасывая на потолок призрачные синеватые блики. Поздравления шли потоком: от бывших одногруппников, знакомых, клиентов, от Леры – яркие гифки с ёлками и снеговиками. Каждое сообщение было как щепотка соли на свежую, зияющую рану: мир праздновал, а её мир только что тихо выцвел, как фотография на солнце. Олеся машинально ставила лайки, отвечала смайликами, не в силах даже мысленно произнести слова «с Новым годом». Этот праздник был не для неё. Ей досталась лишь роль статиста в чужом спектакле.

И среди этого потока – сообщение с незнакомого номера.

«С Новым годом! Жаль, что ты грустила».

Славка, наверное. Ощутил её слёзы под ладонями, увидел унылое лицо. Сама мысль о том, что кто-то заметил её боль, была невыносимой.

Она не стала отвечать сразу. Положив телефон, подошла к окну. За тюлем рвались в небо последние, ленивые салюты, освещая двор розовыми и зелёными вспышками. Каждый всполох на миг выхватывал из темноты знакомые очертания – крышу соседского гаража, ветку яблони, забор. Это было напоминанием: её мир, целый и невредимый, всё ещё здесь. Мысль пришла сама собой, тихая, но настойчивая, словно подсказка от её же уставшей души. Написать Славке. Просто так. Выпить с ним кофе, поговорить о чём-то другом – о Питере, о его работе, о чём угодно, лишь бы не о том, что разрывает её грудь. Это был бы шаг в нормальную жизнь, где её ценят здесь и сейчас, а не вспоминают сквозь призму десятилетней давности.