Юлия Марчина – Л+Л=Л (страница 7)

Она снова увидела внутренним взором ту картину: Влада под руку с Артёмом, их матери, его отстранённый профиль – похожую на кадр из глянцевого журнала про «идеальную пару». Он сделал свой выбор. Явный, публичный, удобный.

«А почему, собственно, нет?» – прозвучал внутри новый, резкий, почти дерзкий голос. Это был голос не юной Лисуни, а почти двадцативосьмилетней Олеси Зиминой, которая только что выиграла серьёзный тендер, сама построила жизнь, где царили честные чувства и ясные решения. Олеси, которой не нужно было ничьё разрешение, чтобы выпить чашку кофе. Чтобы доказать себе: она свободна.

Она взяла телефон и ответила на то сообщение: «С Новым годом! Можем выпить кофе. Ты же хотел поболтать?»

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Завтра в семь. Кафе у Детского театра».

Олеся выдохнула. Воздух, который она, кажется, и не замечала, что задерживала, шумно вышел из лёгких. И написала: «Договорились», сохранив номер как «Слава П.».

Энергия иссякла. Олеся умылась, смывая с лица остатки макияжа и отголоски прошедшей, бесконечной ночи, которая теперь казалась дурным сном. Старая, мягкая пижама обняла её, словно единственный верный друг. Усталость навалилась тяжёлым, ватным одеялом. Чувства: обида, надежда, любопытство к завтрашнему дню – всё было отложено, как нераспакованная коробка с надписью: «Подумать завтра». Сегодня оставались лишь сон и тишина. Она заснула под тихий, убаюкивающий треск за окном – последние искры ушедшего года догорали в чёрном небе над Пореченском, уступая место безмолвному зимнему мраку.

Утро первого января не принесло облегчения. Олеся проснулась с тяжёлой головой и таким же настроением. Она коротко отвечала на вопросы многочисленной родни, крутившейся на кухне, помогала маме накрывать на стол, но делала всё на автомате.

А днём она вдруг вспомнила: кофе, семь вечера, Славка.

Идти не хотелось категорически. Всё внутри кричало, чтобы она отменила встречу, сославшись на мигрень или семейные обстоятельства. Но отменять было уже позорно. Сначала отказалась, потом сама напросилась, теперь снова отказываться? Нет, это было бы слишком по-детски, по-придурошному.

За пять минут до выхода Олеся, сжав зубы, наскоро заплела косу, надела первые попавшиеся джинсы и простой серый свитер. Она не то что не красилась – даже к зеркалу не подошла. Пусть видит её такой: серой, неухоженной и совсем не праздничной.

– Куда собралась, дочка? – спросил отец, доставая из кладовки старый абажур для починки.

– К однокласснику. На кофе, – буркнула она, продевая руки в рукава куртки.

Мама встрепенулась, бросив на неё вопросительный взгляд.

– Не с ним, – отрезала Олеся, ещё до того, как вопрос был задан. – Совсем не с ним.

До кафе у Детского театра было рукой подать – минут десять ходьбы. Город, отсыпавшийся после ночного гулянья, к вечеру оживал. На площади раскинулась ярмарка: пахло жжёным сахаром и глинтвейном, детский смех смешивался с перезвоном колокольчиков на импровизированных санях.

Само кафе походило на пряничный домик. Окна были расписаны искусственным инеем и снежинками, на дверях висел венок. Олеся, сделав глубокий вдох, толкнула дверь.

Внутри было тепло, пахло кофе и свежей выпечкой. Она быстрым взглядом окинула зал, ища знакомое лицо в очках. Пусто. Ни Славки, ни даже кого-то похожего. Раздражение кольнуло её: ну конечно, надо было и ей опоздать, раз он не торопится. Сжав губы, она направилась к свободному столику у окна.

В этот момент один из посетителей, сидевший спиной к двери, обернулся.

Не Славка.

Артём.

Он, посмеиваясь, смотрел прямо на неё. Очень знакомо – так, что лишь один уголок губ дрогнул вверх.

Олеся почувствовала, как пол уходит из-под ног, а все звуки в кафе стихают, превращаясь в глухой гул. Мысли пронеслись каскадом: бежать, сейчас же развернуться и бежать. Или пройти мимо с каменным лицом, сделать вид, что не узнала. Но ноги будто приросли к полу. А он уже вставал, делал шаг навстречу и едва заметным жестом приглашал её к своему столику.

На ватных ногах она подошла. Артём помог ей снять куртку, и его пальцы на секунду коснулись её плеча. Сквозь тонкую ткань свитера она почувствовала это прикосновение, и по коже пробежали стыдные, предательские мурашки.

«Боже, я же выгляжу как мышь. Серая, ненакрашенная мышь», – пронеслось у Олеси в голове. Она машинально пригладила волосы, потянула за свитер, но тут же одёрнула себя. И сейчас придёт Славка… Что она ему скажет?

Артём отодвинул для неё стул, а сам вернулся на своё место. Подошла официантка. Он молча поднял бровь, не сводя глаз с Олеси.

– Капучино, пожалуйста, – выдавила она.

– Эспрессо, – коротко бросил он.

И в ту короткую паузу, пока официантка скрылась за стойкой, её пронзила внезапная догадка. Какой ещё Славка?! Смс с незнакомого номера. И голос Артёма тогда: «Лисуня, поговорим?». И нынешний взгляд – слишком самоуверенный, слишком… подготовленный.

Она медленно подняла на него глаза.

– Ты..? – спросила она тихо, почти беззвучно.

Уголок его рта снова дрогнул в усмешке.

– А ты кого звала на кофе? – поинтересовался он, взглядом скользнув по её лицу и косе, словно считывая каждую деталь её сегодняшнего «непарадного» образа.

– Я думала… – начала она, но тут же замолчала. – Ничего.

– Поговорим? – предложил он, откинувшись на спинку стула. – Или опять сбежишь? Как со встречи одноклассников. Как вчера с площади.

– Вчера тебе явно не до разговоров со мной было, – выпалила она, тут же внутренне ахнув: сама же и спалилась, что видела всё.

– Вот как? – протянул он с довольной улыбкой. – Почему ты так решила?

Олеся промолчала, уставившись в чашку. Тишина затянулась, но он, казалось, не спешил её нарушать, лишь наблюдал, как пар поднимается над её капучино.

– Если бы мы поговорили тогда, – наконец услышала Олеся, – то с площади не пришлось бы убегать.

Она не знала, что и сказать на это, поэтому молчала.

– И как Пореченск? – спросил Артём, будто они и вправду просто старые знакомые. – Не сильно изменился, да? Тот же театр, та же площадь. Ты – всё так же бегаешь по морозу без шапки.

– А ты изменился, – ответила она, глядя в сторону. – Шапку, вижу, теперь носишь.

– И подштанники тоже, – тихо рассмеялся он.

Олеся невольно улыбнулась, но сразу снова нахмурилась.

– Зачем ты позвал меня сюда?

– Это ты меня позвала, – напомнил Артём, облокотившись на стол и приблизившись. – Нам ведь есть о чем поговорить?

– Тебя волнует, что было десять лет назад?

– А тебя – нет?

В груди что-то ёкнуло. Она отпила кофе, пытаясь скрыть дрожь в руках.

– Ты зачем сюда приехал? В нашу-то «дыру»? – спросила она прямо. Голос, сначала дерзкий, стал к концу гораздо тише, чем она хотела.

– Не знаю, – задумчиво произнёс Артём. – Ещё не решил. Может, ты решишь за нас двоих? Как уж повелось.

– «Нас двоих» давно нет!

Олеся поднялась с места. Ей нужно было уйти, пока эти разговоры не заставили её поверить в то, во что уже давно не стоило верить. Пока её не начал предательски радовать сам факт, что он здесь, что говорит с ней, что он… смотрит.

– Опять сбегаешь? – он устало откинулся на спинку стула. – Всегда, когда что-то идёт не так, как ты решила.

– Нет, я просто умею делать выводы, – Олеся натянула куртку. – Не провожай.

– Ты всегда торопишься с выводами, Лисуня. И тогда, и сейчас.

Олеся не обернулась, толкнув дверь с такой силой, что звон колокольчиков заставил других посетителей на пороге вздрогнуть. Морозный воздух обжег лицо – как нельзя кстати. Он помог отдышаться, вернуть в голову ясность. Она быстро зашагала, не оглядываясь на сияющее окно кафе. «Лисуня» – он снова это сказал, как будто имел право.

За углом, у ярмарочных палаток, она остановилась, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене. Закрыла глаза. В ушах всё ещё звенела фраза: «Всегда торопишься с выводами». А что ей оставалось тогда? Десять лет этот вывод был её единственной правдой, давал право злиться, быть одной, никого не впуская в душу.

А он приехал и пошатнул всё это одним своим видом, этой странной усталостью в голосе. И этим «Лисуня», прозвучавшим не как насмешка, а почти как… сожаление.

Олеся открыла глаза. Над площадью снова взрывались салюты – для кого-то праздник продолжался. Она натянула шарф повыше и пошла домой. Нужно было подумать. Впервые за долгие годы – не о том, как забыть, а о том, что её железобетонная правота, возможно, была не такой уж и... правой. И это пугало больше, чем любая обида.

***

...К середине одиннадцатого класса между ними стали возникать некие пустоты. Не от нехватки чувств, а из-за напора реальности, надвигавшейся серой стеной тумана и оттеснявшей их маленький общий мир. Артём с головой ушёл в подготовку: олимпиады, пробники, репетиторы. Каждый час был расписан. «Поступить нужно любой ценой. Иначе зачем это всё?» – повторял он. В его глазах горел не просто азарт, а железная решимость, временами пугавшая её.

Мать Артёма, Татьяна Николаевна, в отношении Олеси держалась вежливо, но эта вежливость была холоднее открытой неприязни. Она не запрещала встречаться, но явно была недовольна. Каждый её взгляд, брошенный в сторону Олеси, ощущался как лёгкий, но ощутимый щелчок по лбу.

Как-то раз они готовились к физике, сидя на полу среди разбросанных конспектов. Артём ненадолго вышел, и в комнату бесшумно вошла Татьяна Николаевна. Она поставила на стол две кружки с чаем и, обтерев руки о фартук – простой, потёртый, но безупречно чистый, – взглянула на Олесю: «Олесенька, Тёма сейчас много занимается. Постарайся пока меньше его отвлекать, ладно? У тебя родители, они всегда поддержат и обеспечат. А нам помочь некому. Безотцовщина, только самому пробиваться».