Юлия Марчина – Л+Л=Л (страница 8)
Она говорила это без злобы, с какой-то житейской усталостью, отчего становилось ещё горше. Олесе стало обидно до слёз. Она почувствовала себя не любимой девушкой, а досадной помехой, случайным камешком в отлаженном механизме его подъёма. Назойливой, досаждающей, отвлекающей от главного: от его будущего.
Артём же, поглощённый учёбой и этой всепоглощающей целью, и не мыслил, что она может не поехать с ним. Для него это было так же естественно, как смена времён года. Обнимая её как-то вечером у подъезда, он говорил о будущем как о чём-то решённом:
– Мы же всё равно поженимся. Поступишь там, в Москве. Сначала в общагах поживём. Я буду подрабатывать. Потом снимем комнату, а там и квартиру.
Олеся молчала, прижимаясь к его груди, и слушала этот стремительный поток планов. Для неё это звучало как красивый, но абсолютно фантастический роман, где не было места её страхам, родителям и собственной, ещё неясной мечте.
– В Москве?! – наконец вырвалось у неё, и голос звучал сдавленно от ужаса. – Ты говоришь об этом так просто! Как о походе в соседний двор!
– Лисуня, ты пойми, я не могу по-другому, – он гладил её по спине, успокаивая, как ребёнка. – Мне надо поступить. В Москве – там всё: деньги, работа, перспективы. Что я буду делать здесь, в этой дыре?
И тогда она, обычно во всём с ним согласная, подняла на него глаза, полные слёз:
– Это ты так считаешь? – тихо, но чётко спросила она. – Или твоя мама?
Артём осёкся, будто споткнулся. Его лицо стало непроницаемым, будто захлопнулась дверь. Он не ответил, отпустил её руки, отвернулся и ушёл прочь. Это была их первая настоящая ссора – не из-за ревности или пустяков, а из-за чего-то огромного и страшного: их будущего, которое в одно мгновение перестало быть общим.
В школе они сидели рядом, но не разговаривали. Натянутая тишина между ними была красноречивее любых слов. Класс с любопытством наблюдал за размолвкой «голубков». Влада усмехалась, комментируя этот разлад, но на её провокации Артём не вёлся. Он был мрачен и сосредоточен, и это молчаливое игнорирование Влады придавало Олесе уверенность: он злится, но не только на неё. Он злится на весь мир, который заставляет его выбирать.
Олеся переживала и тосковала невероятно. Каждый день без его смеха, без шёпота «Лисуня», без его руки на своей ладони под партой, казался пустым и бессмысленным. Но в ней заговорила гордость. Она была уверена в своей власти над ним и в своей правоте. Мириться первой? Нет. Ведь не она начала этот разговор о «дыре», не она поставила под сомнение всё, что было им дорого.
И она не ошиблась.
Через несколько дней мучительного молчания, в начале скучного урока литературы, Олеся открыла тетрадь и обнаружила сложенный бумажный кораблик из блока для записей. Сердце ёкнуло – его угловатый, стремительный почерк.
Олеся прижала ладонь к губам, чтобы скрыть дрожащую улыбку, перевернула листок. Искоса взглянула на Артёма – он вытягивал шею, подглядывал, не скрывая волнения. Олеся прикрыла записку ладонью и на чистой стороне карандашом вывела:
Свернула ответ и сунула под его раскрытый учебник, лежавший между ними на парте. Артём тут же достал и развернул. Лицо его засияло, а рука под партой нашла её ладонь, крепко сжала и принялась гладить пальцы, один за другим.
Война закончилась. Не потому, что кто-то победил, а потому, что они оба вспомнили простейшую математику, на которой всё держалось. Математику, которая пока была сильнее географии и амбиций.
А в мае, накануне экзаменов, они сидели у неё дома вдвоём, готовились. Солнечные зайчики плясали на разбросанных тетрадных листках с формулами, превращая интегралы в абстрактные узоры. Было жарко, воздух наполнял аромат цветущей сирени за окном и невысказанного. Олеся снова и снова пробегала глазами строчки задачи, но буквы и цифры рассыпались, не складываясь в понятный смысл. Мысли путались и вязли.
Она ощутила его взгляд – не мимолетный, а долгий и тёплый. Артём лежал рядом на сдвинутых стульях, отложив учебник, и смотрел на неё. Олеся обернулась – и время словно остановилось.
Артём смотрел так, будто читал едва различимый текст на её губах. Сердце оборвалось в груди, а потом забилось с такой отчаянной силой, что, казалось, его слышно за стенами.
Она улыбнулась, коснулась его щеки, провела пальцами по скуле. Артём вздрогнул от прикосновения, зажмурился, и глубокий, сдавленный вздох вырвался у него из груди. Он прижался к её руке лицом, словно ища спасения, накрыл своей – большой, неуклюжей, слегка шершавой от карандаша. Потом поцеловал в ладонь, прямо в переплетение линий. Нежно, робко, губами, чуть обветренными от весенних покатушек на велосипедах. Потом ещё и ещё. И Олесю накрыла волна такого острого, щемящего чувства, что в глазах потемнело. Это было сильнее радости, глубже страха. Ей хотелось одновременно плакать и смеяться – от невероятного чего-то, чему названия у неё не было. В голове промелькнула единственная отчаянная мысль: «Пусть это длится вечно. Пусть этот момент никогда не кончится».
А потом он поцеловал её в губы, и это было совсем иначе. Это было падение в нежность, смешанную с требовательностью, которая не ждала ответа, но жаждала его. Мир свёлся к точке соприкосновения губ, запаху его кожи – мыла, солнца и мальчишеского пота. Где-то далеко, в другой Вселенной, со стула упал учебник, глухо ударившись об пол.
Её узкая девичья кровать в тот день перестала быть просто мебелью для сна. Она стала самым безопасным и самым рискованным местом на свете. Там они нашли точку невозврата. Покрывало, смятое под их неумелыми телами, было сброшено, простыня закручивалась и мешала. За окном гулко кричали грачи, а в комнате царила тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием и шёпотом, в котором были имена и клятвы, данные без слов.
А потом они лежали, прижавшись друг к другу, и сквозь качающуюся ветку сирени в окно пробивалось вечернее солнце, рисуя на потолке и на их сплетённых пальцах трепетные тени. В этот миг им обоим было страшно и одновременно ни капли не страшно. Они перешагнули порог, за которым не было пути назад, только вперёд – куда бы эта дорога ни вела.
С этого дня Артём окончательно потерял голову. Он был согласен оставаться в Пореченске, поступать в областной – лишь бы не расставаться. Случаев уединиться у них выпадало катастрофически мало, что ещё сильнее сводило его с ума. Он цеплялся за неё, как за единственную реальность в мире, который вот-вот должен был рухнуть.
Однажды мать Артёма пришла к Олесе с разговором:
– Ты пойми, детка, ему учиться надо. В Москве.
Олеся в глупой самонадеянности стала спорить, что-то доказывать, говорила про его собственный выбор и всё такое.
Татьяна Николаевна ушла, не сказав ни слова, только посмотрев на неё тем самым усталым, всепонимающим взглядом, от которого стало холодно внутри.
Олеся решила всё же подать документы в московский вуз, на всякий случай. Это была скорее наивная надежда, чем реальный план: математику сдать на высокий балл было маловероятно. А просить у родителей на платное у неё бы язык не повернулся. Это была её тайная, наивная попытка догнать уходящий поезд его жизни, на который она боялась опоздать. Попытка доказать себе, что она тоже может бороться за их общее будущее, даже если в её груди от одной этой мысли поселялся леденящий ужас.
***
Олеся вошла в дом, окутанный тишиной. Единственным звуком было мерное тиканье часов в гостиной. Сняв куртку, она замерла, вспомнив – номер, сохранённый утром как «Слава П.». Достала телефон, нашла. Палец завис над кнопкой «Изменить». Или стереть?
Она не стёрла. Переименовала. Убрала имя, оставив метку: «Не звонить!». Предупреждение самой себе.
На кухне горел свет.
– Вернулась? – спросила мать, не оборачиваясь.
– Вернулась.
– Ну как… твой одноклассник? – Голос матери был нарочито нейтральным.
– Не тот оказался, – выдохнула Олеся, прислонившись к косяку.
Мама обернулась, в её глазах мелькнуло непонимание. Она не стала спрашивать «А кто?». Вместо этого, положив салфетку, спросила:
– А... он...?
Олеся посмотрела на экран телефона, где ещё горел только что переименованный контакт.
– Он сказал, что я всегда тороплюсь с выводами.
– А ты? – мягко, но настойчиво уточнила мать.
Олеся подняла на неё глаза.
– А я… не знаю, какие выводы сейчас делать. Совсем.
Мама кивнула, как будто это был единственный честный ответ, которого она ждала.
– Значит, и не делай. Сделаешь позже.
Олеся, кивнув, направилась к себе, набрала ванну, надеясь, что расслабление тела принесёт покой её измученной голове. Потом долго расчёсывала и сушила мокрые волосы перед зеркалом, не видя своего отражения, а лишь его взгляд. «Если бы мы поговорили тогда, то с площади не пришлось бы убегать». Что он хотел этим сказать?
Чай на кухне пила в одиночестве, машинально рисуя в блокноте для эскизов – не будущие логотипы для «Поречья», а бессмысленные загогулины, которые сами собой складывались в контуры кофейных чашек и в… чёткий римский профиль. С силой захлопнув блокнот, пошла спать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».