Юлия Марчина – Л+Л=Л (страница 5)

– Найдётся суженый-ряженый, не переживай, – подхватывала баба Галя, и в её голосе звучала непоколебимая уверенность, от которой Олесе хотелось провалиться сквозь пол.

Она отшучивалась, улыбалась, ловко уводила разговор в сторону, но внутри что-то противно сжималось. Она ведь не была несчастной одинокой старой девой! У неё была своя насыщенная жизнь, дело, признание. Но в этой укоренившейся в поколениях логике «главного женского счастья» её достижения казались лишь… милыми безделушками на фоне главного – семьи. Вернее, её отсутствия.

Наступала кульминация. За полчаса до полуночи все начали стихийно перемещаться к телевизору. Дети забрались на диван, взрослые столпились позади, кто-то уже разливал игристое.

– Тише, тише, начинается!

На экране заснеженная Москва, бой курантов. Голос диктора начал обратный отсчёт.

– Десять! Девять!

Голоса родных, сначала нестройно, потом громче, подхватили.

– Восемь! Семь!

Олеся стояла, сжимая в руке прохладный бокал, и чувствовала, как вместе с отсчётом в ней нарастает какое-то странное, щемящее напряжение. Не предвкушение праздника, а нечто иное.

– Три! Два! Один!

Гулкие удары курантов заполнили дом, заглушив все остальные звуки.

– С Новым годом! Ура-а-а!

Взрыв эмоций: звон хрусталя, объятия, поцелуи, восторженные возгласы. И в этот миг всеобщего, шумного счастья Олеся, сама того не ожидая, зажмурилась. В голове с неистовой силой родилось глупое, безумное желание:

«Чтобы Артём вернулся. И чтобы… сделал предложение!»

Последние слова прозвучали в её голове с такой пугающей ясностью и определённостью, что она внутренне вздрогнула, будто обожжённая изнутри. И тут же, в следующее мгновение, нахлынула волна жгучего стыда. И страха – перед собственной глупостью, наивностью, этой детской, почти патологической верой в новогоднее чудо.

«Что за детский бред? – пронеслось в голове, пока она через силу улыбалась и целовала маму в щёку. – Десять лет прошло. Он в Москве. У него своя жизнь. Я сошла с ума. Это просто… реакция на стресс. На встречу. На его выходки».

Она пыталась заглушить эту мысль громким смехом, крепким объятием отца, звоном бокалов. Но желание, как навязчивая мелодия из старого хита, прочно засело в подсознании. Невысказанное, запретное, наивное до боли. Оно смущало дерзостью и пугало, ведь было истинным. Не тем, что полагается желать взрослой, самостоятельной женщине, а тем, чего на самом деле, тихо и отчаянно, хотело её сердце, всё ещё помнившее тепло его рук и всё, что было у них на двоих.

Подняв бокал, Олеся улыбнулась родным, но в глазах застыли слёзы. Она только что, в шуме праздника, мысленно бросила во Вселенную бутылку с посланием, адресованным самой себе десять лет назад. И теперь боялась, что его кто-то найдёт, особенно тот, кому оно было адресовано на самом деле.

После шумного застолья гурьбой высыпали на улицу – подышать морозцем, глотнуть общего праздника. Центральная площадь Пореченска, заполненная народом, гудела, искрилась и пела. Из колонок лилась музыка, перемешиваясь со звонким смехом и радостными криками. Огромная ёлка, усыпанная множеством лампочек, высилась в центре, как космический корабль, готовый к взлёту. А над головами уже рвались фейерверки, расписывая чёрное небо разноцветными росчерками.

Олеся, плотнее кутаясь в тёплый шарф, созвонилась и нашла Леру в этой бурлящей толпе. Та, сияющая, приветственно помахала рукой, и через мгновение они уже стояли бок о бок, погружённые в атмосферу всеобщего веселья. Ромка тут же растворился, примкнув к компании своих друзей. Олеся смеялась шуткам Леры, кивала в ответ на её рассказы о московских пробках, но её взгляд, будто сам по себе, неустанно скользил по толпе. Он выхватывал мужские профили, силуэты в тёмных пальто, высокие фигуры – искал. Сначала бегло, затем с отчаянной, тщательно скрываемой сосредоточенностью. Она искала одну-единственную фигуру, но находила лишь пустоту.

«Конечно, – прозвучал внутренний голос, холодный, как морозный воздух. – Он уже уехал. Навестил мать, выполнил сыновний долг – и вернулся в свою настоящую жизнь. Туда, где нет места Пореченску, ёлкам на площади… и мне».

От этой мысли стало горько и невыносимо грустно – от потери того, чего никогда и не существовало. Олеся сглотнула колючий комок в горле и заставила себя мыслить здраво: «Десять лет жила без него. И прекрасно жила. Всё, что мне нужно, у меня есть». Слова были правильными, сильными, но они не согревали, лишь подчёркивали зияющую пустоту там, где ещё минуту назад теплилась глупая надежда.

В этот миг Лера едва заметно, но ощутимо толкнула её локтем в бок.

– Смотри, – прошептала Лера, почти не шевеля губами. Её взгляд метнулся вправо, за спины танцующих у ёлки подростков.

Олеся почувствовала, как внутри неё всё замерло. Стараясь не выдать ни малейшего волнения, она сделала вид, что поправляет шарф, и позволила взгляду медленно, будто невзначай, скользнуть в указанном направлении.

И увидела. Не его одного. Всю картину целиком. Кучку людей, отгородившихся от всеобщего веселья, словно отдельный кадр. Родители Влады, улыбающиеся, довольные. Рядом – мать Артёма, Татьяна Лиско, в элегантном пальто. И между ними – они.

Влада, будто невеста в ослепительно-белой шубе, отливающей голубым под мерцанием гирлянд, держала Артёма под руку. Её хватка была властной, хозяйской, пальцы впились в его локоть. Она что-то щебетала, запрокинув голову, и звонкий смех, казалось, выставлял напоказ всё её безграничное счастье.

А Артём… Он стоял в своём строгом пальто, прямой, почти застывший. Не отстранялся, но и не склонялся к ней. Его взгляд был устремлён куда-то поверх голов, к самой макушке сияющей ёлки. Лицо, подсвеченное снизу разноцветными огнями в полумраке, казалось… отстранённым. Или это лишь игра её воображения? Отчаяние и ревность – коварные советчики, искусно рисующие иллюзии, нужные им.

Идеальная картина «удачной пары», одобренной родителями, врезалась в сознание Олеси с болезненной ясностью. Это было публичное, наглядное подтверждение всех её худших догадок и страхов. Он не просто приехал – приехал к ней.

И Олесино тайное, только что загаданное желание – наивное и детское – вдруг стало казаться не только несбыточным, а постыдным и жалким. На фоне этой белой шубы, этих довольных лиц, его молчаливого, но такого красноречивого присутствия там, где его быть не должно.

«...чтобы он сделал предложение... формулировать надо конкретнее», – пронеслась ехидная, какая-то чужая мысль. – «Кому предложение – ведь не обозначила же».

Фейерверк рванул прямо над площадью, осыпая всех алым дождём, но Олеся не видела его. Её взгляд был прикован лишь к ним. Внутри неё, словно хрупкий росток, только что пробившийся к свету, тихо угасала надежда, оставляя после себя лишь горький пепел разочарования.

***

К концу десятого класса Олеся и Артём были неразлучны. Казалось, они делили всё: уроки, перемены, каникулы. Их велосипедные прогулки к дальним пляжам Серебрянки, где вода была кристально чистой и освежающе холодной, всегда заканчивались счастливыми, беззаботными поцелуями.

Ходили в кино на дневные сеансы и целовались там в полумраке под звуки чужой драмы. Они целовались у неё в подъезде, на школьной скамейке, на крыльце его дома – казалось, этому не будет конца. На большем Артём не настаивал. Однажды, сгорая от стыда и любопытства, она сама спросила его об этом. Он сначала рассмеялся – тёплым, смущённым смехом:

– Ты о чём думаешь, малявка?

Но потом стал серьёзным, взял её лицо в ладони и посмотрел прямо в глаза:

– Не хочу ничего портить. Ещё рано.

Ей в апреле только-только исполнилось семнадцать, а ему гораздо раньше – в декабре. Разница колоссальная.

Потом увезли Олесю и Ромку на море на две недели. Золотой песок, тёплые волны, живописные древние развалины не приносили радости. Разлука ощущалась как физическая боль, тоска, от которой сводило живот. Артём же остался дома. Его мать, растившая его одна, работала на хлебокомбинате, где отец Олеси был её начальником. Каждая заработанная копейка откладывалась в гипотетическую, но священную копилку «на учёбу». Он писал ей короткие СМС без знаков препинания: «Скучаю», «Вернись», «Здесь дождь». И она верила, что их мир прочен, как гранит.

Но в начале одиннадцатого класса этот мир дал трещину. Из-за угла вышла Влада. За лето Артём окончательно преобразился, сбросив последние признаки угловатого подростка. Он стал высоким, широкоплечим, с выразительными чертами лица. И Влада, уже почти совершеннолетняя, уверенная в себе и в своей власти над окружающими, его заметила.

Она начала появляться повсюду: в школьном буфете, именно в тот момент, когда они делили одну шоколадку на двоих; в читалке, когда они готовились к физике. Она входила в комнату, и воздух менялся – становился наэлектризованнее. Влада атаковала не его, а её, целясь в самую суть их контраста: в Олесину девичью хрупкость, которая так разительно отличалась от её собственной пышной зрелости.

– Ой, Олесь, какой свитерок милый! Домашний такой, – томно протягивала Влада, завидев обновку, связанную мамой. – И сидит так… прямо как на моей младшей сестрёнке в пятом классе.

Артём, не глядя на Владу, чуть нахмурился и, обнимая Олесю за плечи, парировал: