Юлия Марчина – Л+Л=Л (страница 3)
Отец, слегка ошарашенный резкой сменой темы, кивнул:
– Да, давай, конечно...
– Что будешь: и первое, и второе? – мама уже встала, хлопоча у плиты. – Салат положить? Олесенька, передай, пожалуйста, папе хлеб.
Этот бытовой, уютный щебет стал для Олеси спасительным воздушным коридором. Она молча передала хлебницу, не поднимая глаз, и понемногу дыхание выравнивалось.
После завтрака Олеся ушла в свою студию. Она располагалась в тихом переулке, ответвляющемся от Центральной площади, в полуподвале старинного купеческого дома, принадлежавшего семье Зиминых. Над мастерской, на первом этаже, находилась и их квартира – невероятно удобное соседство.
За резной деревянной дверью, украшенной вывеской «Олесины штучки» и изображением глиняной кошки с изумрудными глазами, открывался её мир. Он был чётко разделён на две зоны: открытую для всех – уютную торговую часть с круглым столом, чаем и полками готовых изделий, и закрытую, личную – мастерскую. Последняя служила семейным уголком, где у каждого члена семьи было свое место.
В одном углу стоял верстак отца – пропитанный запахом стружки и лака, с полками, заставленными деревянными заготовками. В другом – швейная машинка и комод матери. В центре, залитый светом большого окна, располагался большой стол Олеси – царство полимерной глины, кистей, банок с краской и хрупких заготовок. В дальней части мастерской, в уютной нише, стоял диван, накрытый шерстяным клетчатым пледом. Изначально он стоял в магазине, но Олесе так нравилось вечером, когда магазин закрывался, лежать на нём и обдумывать разные идеи, что диван решили перенести в мастерскую.
Олеся, заперев дверь изнутри, прошла через гостиную-магазин, не задерживаясь. Ей нужно было остаться одной. Она улеглась, укуталась в плед и смотрела на мерцающие капельки гирлянд «роса», украшавших стены и потолок. Её злило всё: сам Артёмов приезд, наглая игра в «Олю», это дурацкое, ласковое «Лисуня», будто он имел теперь право её так называть. Но больше всего она злилась на себя – за то, что через десять лет одно его слово вновь вернуло её в прошлое, к той глупой, обманутой девочке, оставленной на пустом перроне.
Она всё же поднялась и пошла работать, но не стала заниматься текучкой. Вместо этого взяла чистый стеклянный ёлочный шар – идеально круглый и холодный – и села у окна. Без спешки принялась смешивать краски: не серебро и золото, а белый, жёлтый и зелёный. Рука сама, будто без сознания, вывела на хрупкой поверхности контур ромашки – точь-в-точь как та, первая.
Она так погрузилась в свой гнев и в ритмичное движение кисти, что вздрогнула всем телом от неожиданного звонка в дверь. Не в дверь магазинной зоны, а прямо в её личное пространство, с чёрного хода мастерской.
Кисть дрогнула и выскользнула из пальцев. Почти готовый шар, подпрыгнув, покатился по столу, достиг края и упал. Тихий хруст – и вот уже рассыпалась ромашка, только что обретшая жизнь, будто её и не было. Олеся застыла, глядя на это. Не столько испорченная работа, сколько иллюстрация, настолько очевидная, что свело скулы. Прошлое не вернуть. И хрупкое спокойствие, которое она с таким трудом выстроила за десять лет, тоже дало трещину.
Звонок повторился, настойчивее.
С колотящимся сердцем Олеся подошла к двери и заглянула в глазок – в изогнутой зоне обзора никого не было. Осторожно распахнув дверь, она выглянула на улицу – пусто. Только опустив взгляд, заметила на пороге небольшую аккуратную коробку, перевязанную простой бечёвкой. Она высунулась наружу и оглядела снежную улицу, залитую бледным солнцем. Никого подозрительного вокруг: редкие прохожие спешили по своим делам, закутавшись в воротники.
Олеся не спешила брать коробку, было страшно. Но взгляд зацепился за уголок бумаги, зажатый под лентой. Наклонившись, она осторожно вытащила записку – короткую, на белом листке. Почерк был взрослым, твёрдым, но узнаваемым:
Записка разозлила ещё больше. «Не хотел обидеть!» – это попахивало новой издёвкой, притворным смирением. Она помнила его любимую цитату: «Обидеть может только тот, кто выше, задеть – равный, а кто ниже, может лишь позабавить». Теперь он ставил себя выше? Эта двусмысленность раздражала.
Тем не менее, коробку она взяла. Заперев дверь, Олеся вернулась в мастерскую. Осторожно ступая среди осколков разбитого шара, которые хрустели под ногами, она дрожащими от волнения пальцами развязала бечёвку.
На мягкой бумажной подложке лежал бумажный кораблик, вырезанный из тетрадного листа в клетку. Пожелтевший, ветхий, но аккуратно сложенный, несмотря на потёртые сгибы.
Олеся, почти не дыша, с замиранием сердца развернула его. Перед ней лежало хокку, написанное выцветшими синими чернилами. Знакомый, угловатый почерк, от которого сжималось сердце:
Вместе с накатившей волной щемящей ностальгии в её сознании прорезался едкий вопрос: «Он его хранил... или просто нашёл среди старого хлама в кладовке у матери?» Обе версии казались одинаково правдоподобными и одинаково невыносимыми. Олеся, с предельной осторожностью, чтобы не повредить хрупкую, пожелтевшую бумагу, сложила листок и вернула его в коробку.
***
После того признания у «Лодки» между ними что-то щёлкнуло – негромко, но навсегда. Олеся с замиранием сердца обнаружила в себе ответное чувство, огромное и пугающее. Школьные дни, прежде серые и однообразные, вдруг заиграли новыми красками. Артём не скрывал, что они пара. Он делал это, как и всё в жизни – уверенно и без лишних слов. Под партой он держал её руку: ладонь в его большой, тёплой руке казалась такой маленькой и беззащитной, но именно там она чувствовала себя в полной безопасности. Вместо решений на обороте контрольных он писал хокку, а в пенал подсовывал шоколадки.
Артём постоянно над ней подшучивал. Но теперь в его шутках не было и тени издёвки – только обожание, завёрнутое в лёгкую, привычную им обоим иронию. Он не мог иначе, словно этим подтруниванием он очерчивал границы их удивительно разных миров, чтобы тут же их стереть.
– У тебя разгон от нуля до драмы – две секунды, – вздыхал он, когда она закатывала глаза от его излишней, математической логики. – Только у тебя так. Дай алгоритм, я изучу.
А на её вечные, наивные «почему» в ответ на его чёткие решения отшучивался:
– Потому что дважды два – четыре, а не «примерно четыре, но можно и пять, если очень хочется».
Эти слова вызывали у неё не обиду, а смех. Ведь за ними скрывалось: «Я вижу, какая ты другая. И мне это нравится».
Затем произошло нечто важное. В классе у всех были прозвища. Его, Артёма Лиско, все давно звали просто Лис. Её, Олесю Зимину, могли дразнить Зимой из-за фамилии или Шубой.
Как-то раз, передавая ей записку на скучном уроке, он перечеркнул общепринятое. Написав привычное «Зима», он резко зачеркнул это слово и сверху вывел новое, размашисто и чётко: «Лисуня». А ниже, уже мельче, но самое важное: «Потому что ты – моя».
Так у них появился секрет внутри секрета. На людях он звал её по имени, но наедине шептал только «Лисуня». Это было их личное государство с общим языком, куда не было доступа никому.
Класс за этим всем наблюдал, но истинного смысла не улавливал. Пока вокруг кипели подростковые страсти, кто-то кого-то бросал, они двое были островком спокойного, молчаливого понимания. Все видели просто пару – Лиса и Зиму. И только они знали, что на самом деле они – Лис и Лисуня. Это знание грело сильнее любой шубы.
Они ходили в кино в единственный городской кинотеатр. Он нёс оба рюкзака, а в темноте, под звуки фильма, их пальцы сплетались – сначала неуверенно, потом крепче. Головы, склонённые друг к другу, почти соприкасались висками. Она ощущала исходящее от него тепло и слышала его ровное дыхание – теперь уже совсем рядом.
Они говорили обо всём на свете, и он слушал её так внимательно, с таким сосредоточенным интересом, словно каждое Олесино слово было важным открытием.
Первый поцелуй случился у подъезда её дома, под серым вечерним небом, пропитанным влагой. Фонари уже зажглись, отбрасывая на землю жёлтые круги. Он провожал её и, перед тем как отпустить, неловко обнял – так, как будто боялся сломать. Потом наклонился, и их дыхание смешалось в одно облачко пара в холодном воздухе. Поцелуй был долгим и нежным. Для Олеси в тот момент исчезло всё: холод, время, условности, страхи. Осталось лишь тепло его чуть шершавых губ и бешено колотящееся сердце – она уже не могла разобрать, чьё именно, потому что оно билось где-то между ними, становясь общим. Он отстранился, посмотрел на неё ясными глазами, ничего не сказал. Только улыбнулся, одними уголками губ – немного растерянно, смущённо и невероятно мило. Потом быстро развернулся и зашагал прочь.
Она застыла на скользких ступенях подъезда, прижимая пальцы к губам, ещё хранящим его тепло. С ощущением, что мир только что беззвучно перевернулся и уже никогда не вернётся в прежнее положение. Они пересекли какую-то невидимую черту, и пути назад – от этого поцелуя, от этого шёпота «Лисуня», от этого взгляда – не существовало.
***
За ужином на столе дымилась жареная картошка с грибами и домашние котлеты. Олеся жевала без особого аппетита, её мысли витали где-то далеко. Поэтому слова отца, сказанные с другой стороны стола, донеслись до неё не сразу.