Юлия Марчина – Л+Л=Л (страница 2)
***
Школьные коридоры гудели от праздничной суеты. Накануне Дня святого Валентина почтовый ящик, украшенный кривыми сердечками из цветной бумаги, буквально лопался от открыток. И Олеся Зимина, к своему изумлению, тоже получила одну – простое бумажное сердечко, подписанное «от тайного поклонника».
Такое у неё было впервые. Стоя в шумном, пропахшем мокрыми варежками коридоре, Олеся сжимала в руке розовое сердечко и чувствовала себя неловко, будто её застукали за чем-то постыдным. В классе она не была звездой. Все валентинки, как правило, собирала Влада Шармахина, ну и ещё пара самых бойких девчонок. Её же единственная открытка казалась нелепой, словно пришла по ошибке.
– Эй, – окликнула она проходящих мимо одноклассников, подозревая подвох. – Это чей прикол? Чья?
Спросила сначала тихо, потом громче, с вызовом в голосе. Но никто не признавался. Только Влада, пробегая мимо с ворохом своих разноцветных конвертов и открыток, многозначительно улыбнулась, пробормотав что-то невнятное про «секретики». От этого стало ещё противнее.
Весь день её преследовала навязчивая мысль: кто?
Может, Коля Шибанов, с которым они недавно делали скучный доклад по биологии? Маловероятно, он уже два года как пялился на подругу Леру.
Красавчик Лёша Горчаков? Да ну, смешно.
Ботан Славка Пасечников? Ну… возможно. Кто знает, что творится в его голове за толстыми стёклами очков?
Каждая версия отваливалась, оставляя после себя чувство мелкого, но противного унижения. Неужели это и правда была злая шутка? Кто-то решил позабавиться над тихоней?
Прошло несколько дней. История почти забылась, растворившись в школьной рутине. И вот, уже к концу недели, надевая в школьной раздевалке куртку, она нащупала в глубине кармана смятый клочок бумаги. Записка. Бумага была вырвана из обычной школьной тетради в клетку.
«Я думал, ты умнее)) Завтра после уроков у «Лодки».
Почерк угловатый, неуклюжий. Будто специально коверканный, чтобы нельзя было узнать. И эта дурацкая, наглая улыбочка из двух скобок!
«Лодкой» в Пореченске все называли памятник влюблённым – бетонный корабль «Алые паруса». На его носу, устремив взгляды в одну сторону, застыли фигуры юноши и девушки. Это место было излюбленным для свиданий и признаний, но, как выяснилось, и для весьма странных розыгрышей.
В субботу Олеся превратила весь день в настоящее расследование. Она перебирала в голове всех, кто мог это сделать. Витька Костин с задней парты? Он вечно корчил из себя шутника, но сегодня лишь зевал над учебником. Ленка Гаврилина с подружками? Они хихикали в столовой, бросая на неё взгляды, но, похоже, обсуждали какую-то смешную картинку в телефоне. Сосед по парте, Артём Лиско? Он как обычно, что-то усердно строчил в своём блокноте, а когда она, ворочаясь от нетерпения, задела его локтем, он лишь отодвинулся, не поднимая глаз. Подозрение пало даже на тихого Глеба, который вчера сидел за её партой на черчении – но он, покраснев, вернул ей забытую ручку, и на этом всё.
Каждый взгляд, каждый шёпот за спиной казался ей намёком: «Дура, повелась!». А найти, кому бросить в лицо, что «не повелась!», не получалось.
Олеся еле дождалась конца уроков, её распирало от злости. Она строила в голове планы мести невидимому обидчику, представляя, как эффектно поставит его на место на глазах у всего парка. Как только прозвенел долгожданный звонок, она схватила рюкзак и ринулась в раздевалку одной из первых.
В спешке Олеся чуть не выронила свои зимние кроссовки, пытаясь натянуть их на ходу, и вдруг почувствовала сопротивление. Левый будто прирос к полу. Нагнувшись, она отодвинула чью-то сумку и увидела причину: шнурок был туго, в несколько оборотов, обмотан вокруг низкой перекладины скамейки и завязан на нелепый бантик. Узел был крепким, сделанным на совесть. Олеся просидела на корточках добрых пять минут, срывая ногти о тугую петлю, пока вокруг неё суетились одноклассники. Наконец, освободив кроссовок, она вылетела из школы, почти бегом устремляясь к городскому парку.
Пришла и обомлела. У бетонного борта, спиной прислонившись к его холодной поверхности, заложив руки в карманы джинсов, стоял Артём. И посмеивался. Тихим, сдержанным смешком, от которого у неё ёкнуло что-то внутри. Низкое зимнее солнце, рыжее и предзакатное, вытягивало длинные, расплывчатые тени. И в этом призрачном свете она вдруг увидела его иначе.
Артём, вечный её сосед по парте. Долговязый, носатый, нескладный мальчишка с копной непослушных волос, который ещё недавно носил очки. Артём, выручавший её на контрольных по математике, а она взамен спасала его на диктантах и изложениях. Оказывается, за этот год он как-то незаметно вытянулся и расправил плечи. Очки исчезли, а волосы были коротко и очень аккуратно подстрижены, открывая лоб и твёрдый подбородок. Он стоял высокий и широкоплечий, а Олеся, маленькая, в своём пуховике, едва доставала ему до плеча. В его позе не было мальчишеской сутулости – напротив, она излучала спокойную, чуть вальяжную уверенность.
Увидев Олесю, он не произнёс ни слова. Шагнул вперёд и молча вручил ей ромашку. Цветок был одинокий, на тонком стебельке, слегка помятый – видно, пролежал у него в кармане целый день, ожидая этого момента. Где он взял её зимой?!
Олеся, оправившись от шока, выпалила первое, что пришло на ум:
– Дурак ты! И приколы твои дурацкие.
Артём не смутился. Наоборот, его улыбка стала шире, и он ответил, глядя прямо в глаза:
– Все как дураки, когда влюбляются.
В его голосе и взгляде не было и тени шутки. И её сердце, только что колотившееся от злости, вдруг замерло. Всё стало на свои места – просто, ясно и тихо, как лепестки ромашки в её руке.
***
Шум кафе стал для Олеси невыносимым. Ей было некомфортно, тоскливо и унизительно до самой глубины души.
Дождавшись момента, когда общее внимание приковала очередная Витькина громкая шутка, она кивнула Лере:
– Я пойду. Устала.
– Ты уверена? – встревожилась подруга, но в её глазах читалось понимание.
– Абсолютно. Ещё встретимся, я позвоню.
И она улизнула. Тихо, не привлекая внимания, выскользнула в чёрный прямоугольник распахнутой двери, оставив за спиной островок притворного тепла.
Вечер на улице был по-настоящему зимним. Мороз щипал щёки, снег падал густыми, пушистыми хлопьями, медленно и торжественно, превращая Пореченск в сказочную декорацию. Улицы, украшенные гирляндами, сверкали, но радости Олесе сейчас это не приносило, лишь подчёркивало одиночество.
Она сделала несколько шагов от освещённого фасада кофейни, натянув капюшон поглубже, и двинулась к дому. Каждый шаг был попыткой унять внутреннюю дрожь – не от холода, а от обиды, будоражившей нервы. Лишь мерный хруст снега под сапогами нарушал тишину и казался ровным и успокаивающим.
Вдруг сзади прозвучал голос: низкий, знакомый, но от этого ещё более болезненный, как прикосновение к старому, плохо зажившему шраму.
– Лисуня… поговорим?
Она замерла на секунду, сердце совершило в груди дикий, нелепый кульбит, затем резко обернулась.
Артём стоял в нескольких шагах. Пальто было накинуто на плечи и распахнуто – будто он бросился за ней впопыхах. Снежинки таяли в его тёмных волосах, поблёскивая в свете фонаря. Его дыхание клубилось паром на морозе. Он не двигался, но пристальный взгляд уже настигал её.
– Так и не вспомнил, как меня зовут?
Не дожидаясь ответа, Олеся рванула прочь, её шаги превратились почти в бег. Она пыталась сбежать: от этого голоса, от него самого и от прошлого, которое настигло её здесь, на безлюдной заснеженной улице. От разговора, который, как она смутно чувствовала, всё равно был уже неизбежен.
Но, даже убегая, она напряжённо вслушивалась – последует ли за ней по свежему снегу звук других шагов, тяжёлых и быстрых.
Глава 2
Ночь была короткой и беспокойной. Олеся ворочалась, её сон рвался на обрывки вчерашних голосов, звуков и лиц. И его молчание. Артём не попытался догнать, и она так и не услышала за спиной тяжёлых шагов по снегу.
За завтраком на кухне было шумно, как обычно, и пахло свежезаваренным чаем, топлёным молоком и мамиными сырниками. Но Олеся сидела за столом словно посторонняя, бездумно ковыряя вилкой в тарелке, а взгляд её был прикован к узору на скатерти.
Мама чутко уловила эту отстранённость. Олеся почувствовала её тёплый и беспокойный взгляд. Ничего не спросив, не влезая в душу, мама налила Олесе чай и тихо подвинула поближе вазочку с любимым малиновым вареньем – молчаливое предложение поддержки, которое Олеся приняла с благодарностью. Брат Ромка сидел, уткнувшись в телефон, и не обращал на неё никакого внимания. Вот уж кому точно нет дела до вчерашней встречи.
Папа же, напротив, был воплощением бодрой заботы. Отхлебнув крепкого чая, он прямо спросил:
– Ну что, как вчера встреча прошла?
Олеся вздрогнула, будто её толкнули.
– Нормально, – выдавила она, надеясь, что на этом всё.
Но отец, не уловив её настроения, продолжал, по-своему волнуясь:
– Татьяна Лиско на прошлой неделе говорила, что её Артём приедет. Ну что, был? Не удалось поговорить?
Олеся была на грани: сорваться, крикнуть, хлопнуть дверью. Но она не могла психануть. Это же папа. Он не виноват, просто волнуется и хочет знать.
Мама среагировала мгновенно.
– Ой, Игорь, – голос мамы прозвучал чуть выше обычного, – а тебя же на работу сегодня вызвали? Выходной, столовая не работает. Давай соберём тебе обед?