Юлия Марчина – Л+Л=Л (страница 1)

Л+Л=Л

Глава 1

Олеся Зимина сидела с подругой Лерой в относительно тихом углу кафе, отделённом от основного веселья высокой спинкой дивана и кадкой с искусственным фикусом. Она медленно потягивала тёплый глинтвейн, стараясь оставаться как можно незаметнее и раствориться в полумраке. Но глаза невольно скользили по залу.

В «Кофе Шарм» витали ароматы корицы, дорогого кофе и свежей сдобы – запахи, которые хозяйка кафе, Влада Шармахина, несомненно, считала символом праздника. Она создала особую атмосферу для встречи выпускников: столы были сдвинуты в один большой «праздничный остров», мерцали гирлянды, звучала ненавязчивая лаунж-музыка с лёгким перезвоном колокольчиков. Этот уют был красивым, но немного постановочным, словно сошедшим со страниц глянцевого журнала об идеальном Рождестве. Как и сама Влада – в узкой юбке и шёлковой блузке цвета шампанского. Её улыбка, ровная и ослепительная, была частью этого образа.

Одноклассников собралось человек пятнадцать, всем им было примерно по двадцать восемь лет. Местные, оставшиеся в Пореченске, общались с той слегка натянутой теплотой, которая возникает от редких встреч и общих воспоминаний: «Как родители?», «Видела, у тебя сын уже в школу пошёл?». Приезжие, вроде Леры, вернувшиеся на праздники из больших городов, были в центре внимания – их расспрашивали о жизни «на большой земле» с любопытством, в котором смешивались зависть и лёгкое чувство превосходства. Отдельной, шумной группой были те, кто дружил до сих пор – им было легко и весело, их смех звучал громче остальных.

Влада парила по залу, поправляя и без того безупречные салфетки, подливая глинтвейн. Каждое её движение было грациозным и значимым.

– Да что вы, всегда рада видеть наших! – звонко отвечала она на благодарности за предоставленное помещение.

Но Олеся видела, как взгляд Влады, скользя по гостям, на мгновение задерживался, оценивая восхищение в их глазах. Это был её вклад в местный статус, и, словно опытный стратег, она с лёгкостью получала за него «скидку» в виде всеобщего признания.

– … и я ему говорю: дорогой, – тараторила Лера, загорелая после жизни то на южных курортах, то у самого Полярного круга с мужем-геологом. – У нас на Севере деревья хоть и чахлые, зато характерные! А по этим, по «нормальным», – она махнула рукой в сторону затемнённого окна, где угадывались голые силуэты клёнов, – я, честно, скучала. И по тебе, птичка. Ты совсем не меняешься. Всё такая же миниатюрная. Волосы такие же русые с этой твоей искоркой, глаза… Боже, глаза-то какие зелёные! Настоящий зимний лес.

Олеся кивала, улыбалась, поддакивала в нужных местах. Но её внимание было рассеянным, мысли крутились вокруг двух вещей.

Во-первых, место. Ей было неприятно, что встреча снова проходила у Влады. Этот мир гладкого успеха, идеальных причёсок и светских улыбок был чужим. В своём тёплом вязаном свитере, связанном мамой, она ощущала себя «неотшлифованной», выбивающейся из общей глянцевой картинки.

Во-вторых, и в-главных – Артём. Она старалась не смотреть в сторону двери, но каждый скрип, каждый новый голос заставлял её внутренне сжиматься. Память, неумолимая и точная, подсовывала картинку прошлой встречи выпускников, пять лет назад. Тогда он тоже собирался приехать и не появился. Она провела тот вечер, ловя на себе сочувствующие и любопытные взгляды, слыша шёпот: «Ну как ты, Олесь? Ничего не слышно о нём?». Эти вопросы до сих пор звенели в ушах. Она боялась повторения. Поэтому присутствие Леры было её спасательным кругом, официальной причиной быть здесь: «Я не жду его, я с подругой!».

Она ловила обрывки разговоров. Кто-то из «московских» (не Артём) уже звонил, жалуясь на пробки. В её груди жили и боролись два противоречащих друг другу чувства. С одной стороны, тупая, настырная надежда: а вдруг он всё же появится? Она ждала, злясь на себя за это, но ждала. С другой – знакомый страх: а вдруг снова нет? Опять оставит её один на один с немым вопросом в глазах бывших одноклассников, с этой унизительной ролью девушки, которую всё ещё помнят по старой школьной драме.

Из колонок звучала томная музыка, звенели бокалы, кто-то танцевал. Влада, звонко и заразительно смеясь, делилась какой-то историей. Лера, оживлённо жестикулируя, тянула Олесю за рукав, требуя полного внимания. Последний глоток остывшего, ставшего приторно-сладким глинтвейна был выпит, больше не хотелось. А вечер тянулся, словно резиновый, бесконечно. Ожидание, прежде бывшее внутренним состоянием, теперь ощущалось почти физически: комом в горле, холодком в животе, натянутой кожей на висках.

Воздух в кофейне, пропитанный прошлым – их общим, таким разным для каждого, – сгущался. И в этой густой, праздничной атмосфере витало невысказанное предчувствие. Прошлое не просто всплывало в памяти. Оно затаилось, ожидая своего часа, чтобы материализоваться: в скрипе двери, в звуке шагов по плитке, в давно не звучавшем голосе. Оно уже было здесь, на пороге, в следующем мгновении, в следующем вздохе. А пока – музыка, смех, мерцание гирлянд. И невыносимо громкое биение сердца, отсчитывающее секунды до возможной катастрофы или… чуда. Олесе было неспокойно, и это длилось ровно столько, сколько требовалось, чтобы, скрипнув, распахнулась дверь, впуская с морозным вихрем того, кого она ждала и боялась одновременно. И вошёл он не как запоздавший гость, а как событие.

Артём Лиско.

Его появление, разумеется, не осталось незамеченным. Оно на мгновение заглушило общий гул, словно кто-то выключил звук у оживлённой толпы. Он принёс с собой не только холодный воздух с улицы, а ауру другого мира – столичного, отлаженного, уверенного. Артём состоялся, это было видно по всему: по безупречному, строгому крою тёмно-серого пальто, по тому, как он небрежно скинул его на вешалку, по лёгкой улыбке, не достигавшей глаз. Короткая стрижка открывала лоб и скулы, на которых играли тени от гирлянд. Расправленные плечи под тонким свитером намекали на спортзал, а прямой, спокойный взгляд говорил о выдержке, которую не купишь.

Первой, конечно, среагировала Влада. Она стремительно сорвалась с места и двинулась к нему, как торпедный катер на цель.

– Тёма! Наконец-то! – её голос прозвенел в тишине. – Мы уж думали, московские звёзды тебя совсем ослепили!

Она бросилась к нему в объятия, и он принял их – по-дружески, чуть отстранив корпус, с похлопыванием по спине. Олеся наблюдала украдкой. А взгляд Артёма, скользнув поверх Владкиной укладки, уже искал в полумраке зала. И нашёл – их взгляды встретились через всё помещение. Впервые за десять лет.

Для Олеси его взгляд был ударом в солнечное сплетение. Чего она ждала? Раскаяния? Смущения? Хоть тени той мальчишеской растерянности? В его глазах не было ничего, кроме отстранённой учтивости, с которой встречают малознакомых людей на деловом совещании. Годы обиды, тоски, выстроенной независимости сжались в её груди раскалённым шаром. Тем не менее, она не отвела взгляда. Встретила его каменной маской абсолютного безразличия, вложив в неё всё: и боль прошлого, и гордость настоящего.

Артём, мягко освободившись из объятий Влады, погрузился в общий поток. Жал руки, обнимал старых приятелей за плечи, улыбался – безупречно играл роль успешного одноклассника, который со всеми в хороших отношениях. Но его путь по залу был неслучаен. Он двигался не хаотично, а по невидимой чёткой траектории, огибая столы, но неуклонно приближаясь к тому углу, где сидела Олеся, вцепившаяся пальцами в край дивана.

И вот он остановился прямо перед их столиком. Шум в зале опять стих, словно кто-то приглушил регулятор громкости. Артём сначала кивнул Лере, и в его глазах мелькнула тень чего-то почти тёплого.

– Эклерчик, привет! – старое школьное прозвище слетело с его губ так легко, будто они виделись вчера.

Затем он повернулся к Олесе. Вся его поза излучала снисходительную расслабленность. Наклонившись чуть ближе, он нарочито громко, чтобы слышали все в радиусе трёх столов, произнёс:

– Ого, десять лет – не шутка. Привет! Ты, кажется... – он замолчал, прищурился, будто вспоминая, – ...Оля?

– Ага, – Олеся почувствовала, как вся кровь прилила к лицу. – А ты, кажется, Антон?

Зал взорвался смехом. Все восприняли это как остроумную перепалку, блестящую шутку старых друзей, которая лишь укрепила миф об их нерушимой связи.

Артём откинул голову и рассмеялся. Её слова, казалось, не ранили, а лишь позабавили его. Олеся же, не в силах сдержаться, демонстративно отвернулась к Лере, делая вид, что инцидент исчерпан и ей больше ничего не интересно. Но пылающие щёки выдавали её с головой. Внутри бушевала буря – возмущение, досада, и боль, хоть и не такая острая, как пять лет назад, на прошлой встрече выпускников.

Вечер продолжился. Музыка, смех, разговоры накатили с новой силой, смывая неловкость. Артём больше не приближался. Он растворился в общей массе, став центром притяжения у стойки.

Но Олеся иногда ощущала его взгляд. Пристальный, неясный – он нависал, словно дамоклов меч, невысказанный вопрос, немой упрёк. Краем глаза она ловила его: Артём смотрел сквозь бокал, через чьё-то плечо, просто в её сторону. И каждый раз сердце сжималась ещё сильнее.

Вечер был окончательно испорчен.