Юлия Лиморенко – Странствие духа (страница 4)
– Привет тебе, матушка!
Дух огня поглядела сперва неприветливо – кого ещё принесло, не враг ли семье? А узнав, бросила веник, торопливо поклонилась:
– И тебе привет, славный дух! Вернулся, значит, не забыл дом родной. Чем тебе услужить, удружить?
Авлан смутился: духи очага – самые почтенные на всех стоянках, пристало ли так его превозносить, он ведь не сделал ничего ещё…
– Хочу, хозяюшка, попросить твоей помощи…
– Проси, проси! – закивала та. – Победителю заразы всем помогу, что в моей власти.
– Откуда ты знаешь? – удивился Авлан.
– А от хозяйки Катанаева очага! Мы ведь все через огонь переговариваемся. Ты не знал?
– Не знал! Спасибо за науку. А чего хочу… как бы мне дать знать родителям, что я не умер? Ну… не совсем.
Хозяйка огня задумалась:
– Говорить-то мы с ними не можем, ты уж понял. А вот знак подать… Попытаюсь, сделаю что смогу!
Авлан поблагодарил хозяйку и выскользнул из дю. Родители уж не сидели на пороге: отец зашёл обратно и лёг на хозяйском месте, а мама наконец подставила к лабазу бревно с поперечинами, сестрёнки выбрались на свободу и, хохоча, неслись наперегонки в дом. Наконец можно вернуться к очагу и спать на мягкой подстилке из лапника! Намёрзлись, наверно, в лабазе.
Старший брат тоже проснулся, на ноги встать ещё не мог, но на четвереньках подобрался к очагу, заглянул в котелок, стоящий с краю:
– Отец, тут суп с мясом! А пахнет как!.. Кто же это глухаря добыл?
Отец не ответил, будто уснул, но Авлан видел: притворяется. Не хочет говорить старшему сыну, что младший умер.
До самого вечера просидел Авлан в родном доме, глядел на семью, а когда мама рассказывала детям, что его, Авлана, принесли в жертву, снова чуть не расплакался. Как же всё-таки хорошо дома! Духом быть тоже неплохо, но вот такой жизни у родного очага, с родителями, братом, сёстрами, у него уже никогда не будет. Человечье счастье – не для духа.
Сестрёнки плакали по нём, а старший брат удержал слёзы и тоже сказал вслед за отцом: «Авлан – настоящий сонинг». В другое время похвалы от Иничэна было не дождаться! Всё-то он, Авлан, делал не так, всюду-то недоставало ему силы, ловкости, ума, смекалки… Оно и понятно: старший брат сильнее, умнее, ловчее младшего, никогда его не догнать. Будь Иничэн здоров, когда пришёл Катанай, может, это его бы забрали в жертву Дуннур-Матери, ведь он во всём лучше Авлана!
Но Авлан не обижался: теперь-то уж чего мериться! Иничэн будет жить, вырастет, женится, пойдут сыновья… Вот и хорошо. А он теперь должен не об одной только семье заботиться – обо всём роде.
Вечером, уже в сумерках, когда семья собралась к еде, мама задумчиво сказала:
– Говорят, иногда души родичей могут подавать нам знаки: чего ждать, будем ли жить хорошо. Вот бы хоть разок получить весточку от Авлана…
Хозяйка очага тут же что было сил подпрыгнула и с размаху опустилась на ветку, что недавно положили в огонь. Раздался громкий треск. Мама встрепенулась:
– Слышали? Когда в огне трещит – это знак!
Отец важно кивнул:
– Правда, бывает такое. Если кого из родни назовут по имени и при этом раздаётся треск – значит, скоро увидимся.
Иничэн поёжился:
– Но Авлан ведь… Как же мы увидимся?
– Не знаю, сынок. Так старики говорят, нам ли спорить.
Мама снова утёрла слезинку и начала разливать всем травяной чай. Авлан посмотрел на них ещё немного и выбежал из дю. Этак можно сердце себе надорвать.
На ночь он умостился в лесу поодаль от отцовой стоянки. Уйти насовсем не было сил, но и оставаться в доме, смотреть на них, спящих, и даже не уметь коснуться, поговорить…
Дух белок посидел с ним на ветке за компанию, угостил рябиной, рассказал новости и побежал своей дорогой. Жаловаться ему на жизнь без толку: он ведь не бывал человеком, не поймёт. Авлан вспомнил слова Дуннур-Матери: «Не забудь шаману во сне явиться». Что ж он, дурья голова, не спросил, как это делается – как в сон-то чужой войти? Эх, была не была, раз Дуннур-Мать говорит, что так можно, придётся самому попробовать. Авлан закрыл глаза и представил себе Катаная: как он спит за очагом в хорошо знакомом дю и железная подвеска-лебедь качается над ним в тёплом воздухе, что идёт от огня…
И Катанай предстал ему, только не так, как воображалось: шаман в своём сне шёл по лесу, засыпанному снегом, в одном сапоге, в одной рукавице и с непокрытой головой. А кругом хохотали, кривлялись отвратные злые духи, корчили рожи, тыкали в шамана многопалыми или вовсе беспалыми ручонками, поносили его: «Слабак Катанай! Дурак Катанай! Не сладил с духом заразы, не нашёл, не изгнал! Слабак, тебя выгонит род, на что ты надобен!»
Авлан прыгнул на снег прямо перед шаманом, прикрикнул на злых чудищ:
– А ну пошли отсюда! Это не ваша земля, кыш, кыш!
И сам удивился, когда духи один за другим расточились, исчезли из вида. Катанай остановился, в удивлении глядел на бурундука:
– Привет тебе, светлый дух, и благодарность за избавление от этих гадов.
Во сне Катанай был моложе и сильнее, чем в жизни. Таким, наверно, он был, когда только начал шаманить. Про него рассказывали, что он дважды хотел оказаться от дара, едва не умер и только после этого решился принять посвящение.
Авлан растерялся: что же сказать опытному шаману? Да и поверит ли? Ведь это всё же сон. Но отступать некуда, да и Дуннур-Мать зря советовать не станет!
– Катанай из баягиров, я Авлан. Я стал духом волею Дуннур-Матери и избавил род от духа болезни. Он ушёл и больше не вернётся к баягирам. Пусть род почитает меня – и я стану его покровителем, буду защищать от происков злых духов и от угроз Харги из Нижнего мира. Буду просить для вас у Дуннур-Матери удачи и благополучия, у Буга-Матери – милости и хорошей погоды, а у Аин-Маин – здоровых детей.
Авлан не очень-то верил, что Катанай его послушает. Возьмёт сейчас да изгонит из своего сна! Ан нет, поклонился шаман:
– Прими благодарность, светлый дух, от всех баягиров. Я скажу роду, что тебя надлежит почитать и благодарить, а ты будь к нам милостив. Мы соринки земли, нам нужна защита…
На это Авлан даже слегка обиделся: как живых людей в жертву приносить – смелости хватает, а как милости просить – так соринки земли! Он тоже был соринкой, а теперь вот изволь всех баягиров защищать. И вообще, если бы не Катанай, жил бы он себе и жил с отцом и мамой…
…или не жил бы, а умер от заразы. Духа-то кто прогнал? Не Катанай, а он сам. Нет уж, что стало – тому и быть, и хватит жаловаться!
– Я буду приходить к тебе во сне и предупреждать об опасностях. Не забывайте меня кормить: через огонь хозяева очага мне передадут ваши подарки.
Катанай снова поклонился… и исчез. Видно, проснулся у себя в дю.
А мир вокруг Авлана вдруг изменился. Пропал заснеженный лес, пропали мрачные деревья, а появилась ровная лайда, зелёная, летняя. Рядом звенит речушка, на лайде цветут одуванчики, а по траве идёт младшая сестрёнка Нюрилкан.
Авлан даже растерялся, а Нюрилкан смело подошла прямо к нему:
– Привет, а почему ты бурундук? – И протянула руку погладить. Узнала!
Во сне люди могут касаться духов – Авлан ощутил тёплую ладошку сестры.
– Я ведь теперь дух, Нюри. Я защищаю всех баягиров. Только я не могу показаться вам – вы меня не видите.
– Почему?
– Духи невидимы, ты же знаешь. Но я прихожу к вам, смотрю, как живёте… Ты маме расскажи, что видела меня, ладно?
Нюрилкан кивнула:
– А можно мне приходить к тебе сюда?
– Это твой сон, Нюри; я могу приходить к тебе, когда ты спишь.
– Вот хорошо! – сестрёнка рассмеялась, и капельки росы на траве заблестели ярче. – Я буду теперь пораньше ложиться спать, чтобы тебя увидеть.
Лайда побледнела и начала таять. Авлан только успел махнуть лапой сестре – и оказался в настоящем ночном лесу на сосновой ветке. Видно, и Нюри что-то разбудило. Ну теперь-то он сможет видеть её во сне почаще! И Дуннур-Мать была права: он может входить во сны людей. Теперь пора приниматься за дела духа-покровителя! И Авлан поскакал по веткам к стоянке соседней семьи. Надо осмотреть, как живут все баягиры на Шилке. Скоро охотники, а за ними и семьи двинутся в места зимней охоты, его обязанность – проверить, что род готов пережить зиму.
3. Старший брат
И чего надо этой Каталкан? Зима уже наступила, все семьи охотятся, все добывают оленей, лосей, глухарей, чёрных соболей и красных куниц, одна Каталкан всё просит послать мужу удачи на охоте. Но ведь Авлан своими глазами видел: чуть не у самой стоянки Эглэндэра ходят олени, а Каталкан не унимается… Что-то здесь нечисто!
Каталкан уже заняла у соседей свежего жира, чтобы покормить огонь, а через него – духа-покровителя рода:
Авлан явился на стоянку Эглэндэра своими глазами поглядеть: что за напасть мешает охотнику добывать мясо? Почему жена должна ходить по соседям и выпрашивать жир для жертвы? Может, сама Каталкан по ошибке коснулась охотничьего копья мужа или перешагнула через его сапоги? Может, чем-то обидели они духа лосей и оленей?
Стоянка Эглэндэра смотрелась ухоженной, не бедной: снег вокруг жилища притоптан, запасы хвороста большие, ровдуга и береста на покрышке дю новые, сам Эглэндэр одет в хорошую одежду, и оружие у него доброе. Авлан взобрался на лиственницу над стоянкой и стал наблюдать. Вот выходит из дю сам хозяин, вот Каталкан кормит огонь в очаге, прося у него, Авлана, удачи на охоте, вот она вместе с детьми лезет на лабаз и втягивает наверх лесенку, чтобы враг не напал, пока мужа нет дома. Эглэндэр уходит в лес. Снегу выпало много, зверя полно: к реке уводит след оленухи, к еловой заросли – след взрослого лося, под берёзами снег разукрашен следами тетеревов… Но Эглэндэр не глядит на следы. Идёт к берегу реки, садится на поваленный ствол, утыкает копьё в снег, опускает голову на скрещённые руки. Нерадостен Эглэндэр, будто какая-то тайная тревога гнетёт доброго охотника. Что же творится?