Юлия Лиморенко – Странствие духа (страница 3)
– Вот твоё обличье на первое время. Будешь бурундуком всюду скакать, всё увидишь, везде пролезешь, а там, глядишь, и посолиднее облик обретёшь.
– А… прости, матушка, но мне в человечьем виде привычнее!
– Человечий вид я тебе дать не могу, – вздохнула Дуннур-Мать. – Чтобы душа в человечьем теле удержалась, Аин-Маин должна её туда вложить. Если бы какая женщина согласилась тебя вновь родить – это бы можно, но на это власть Аин-Маин, хранительницы душ. Проси её, если доведётся встретить. Только она в Верхнем мире живёт, здесь её не увидишь. А в Верхний мир тебе так просто не забраться – там великие силы нужны. А пока, – Дуннур-Мать потрепала нового духа по затылку, – бурундуком тебе сподручнее будет. Да не забудь шаману во сне явиться и сказать, чтобы почитал тебя: от приношений и молений у тебя сила прибавится. Ну, иди, сынок, примеряй шкурку – и отправляйся.
Ладонь Дуннур-Матери вдруг стала неохватно огромной, она подхватила Авлана и подбросила вверх. Солнце блеснуло прямо над головой – и лапы его коснулись сырой лесной подстилки на земле людей. Тут была ночь, накрапывал дождик, и высоченные лиственницы грозно качались в вышине, над маленьким бурундуком, в котором теперь обитала авланова душа.
2. В духовой шкуре
Чем дальше он бежал по лесу, тем больше встречал духов. Иные совсем мелкие – сидят каждый на своём дереве, ничем больше не заботятся. Иные побольше: то дух оленей мелькнёт в зарослях – рога колыхнутся, то дух кедровок трещит-заливается на берёзе, а вот дух ручья полощет длинные косы в чёрной воде. Авлан на всякий случай здоровался со всеми, и ему почтительно отвечали – духи друг с другом редко враждуют, что им делить.
На стоянке Катаная вовсю кипело утро. Кормили собак, ломали хворост для очагов, носили воду из ручья. Мимо бурундука-Авлана прошёл, не заметив, тот охотник, что вчера вместе с Геванчой тащил его от отцовского дю. Авлан крался меж домов, шарахался от собак, пока не понял: живые его не видят. Зато духа болезни он углядел сразу же! Безобразный, весь раздутый, будто пролежал всё лето в болоте и порядком сгнил, – ну и пакость! Дух сидел на старшей жерди дю Катаная, свесил ноги в дымогон и плевал вниз. Пока паршивец его не заметил, Авлан юркнул в приоткрытую дверь жилища шамана.
С хозяйского места доносился молодецкий храп: Катанай спал, ничего не видя и не слыша, как всегда после обряда. Хмурая, бледная шаманова жена Эяна мешала длинной ложкой в котле над очагом. Авлан поднял глаза: так вот куда плюёт зловредный дух – в котёл, откуда будет есть вся семья. Ну погоди же у меня, сквернавец! Авлан прыгнул по-бурундучьи на старшую жердь (прости, пожалуйста, хребет жилища, не гневайся!), вскарабкался к самому дымогону:
– А ну пошёл вон, паскуда!
– Хы, – осклабился дух. – Ты хто? Ты щё тута? Я тя щас… ыть! – Он поднял правую лапу, где было явно многовато пальцев, и попытался щелчком сбить бурундука вниз. Не на того напал! Авлан извернулся, прыгнул и что было сил вцепился в многопалую грабалку. Ну и поганый же вкус у крови заразного духа!
– Ы-ыть! – завопил тот, скатился по покрышке дю на землю, запрыгал, тряся лапой, чтобы сбросить бурундука. – Ыть, пшёл, пшёл! Вота я самому Харги пожалоблюсь!
Авлан не отвечал, лишь сильнее сжимая челюсти. Бурундучьи зубы, конечно, не соболиные, но режут ещё и побольнее, а дух может нанести рану другому духу, они ж одной природы.
Раздался хруст – палец отвалился, отгрызенный острыми зубами. Авлан свалился на землю, но и дух заразы остервенело тряс лапищей и выл:
– Ты гад, гад ты, гад! Пожалоблюсь! Так не оставлю-у!
И всё так же громко вопя, он провалился сквозь землю. Прямо так, как старики рассказывают: был – и нету.
Авлан перевёл дух, сплюнул поганую духову кровь, сел на задние лапы и старательно умылся. Вот и сбылись чаяния Катаная: нет больше духа заразы, значит, люди не станут болеть.
На Катаная он, однако, продолжал злиться: как это ему взбрело человека зарезать, будто оленя на перекате! Ну пусть в жертву, да ведь где это видано, чтобы людей жертвовать! А ещё обиднее, что схватили да поволокли не спрося. Может, и правда он бы своей охотой пошёл в жертву, если иного спасения для рода нет. Он ведь охотник, а случись война – стал бы воином, может, и сонингом даже. Воин всегда готов отдать жизнь за своих, а его-то как зверя, силком… Авлан даже сморщился от обиды.
И тут же вспомнил: нет, ещё не вся опасность миновала. Дух-то плюнул в котёл Катанаевой жене! А что если там осталась зараза?
Авлан бросился назад в дю. Перевернуть котёл, пока люди не поели из него! С разбегу запрыгнул на край котла – и тут понял, что он слишком маленький, чтобы даже покачнуть его. Сколько он ни скакал по дужке котла, сколько ни пытался раскачать – всё без толку. А тут Эяна снова пошла к очагу уже с другой ложкой – зачерпнуть варево и попробовать.
– Нет! Не ешь! – закричал Авлан что было сил, да толку-то. Живой человек его не слышит.
– Что ты шумишь, маленький победитель злого духа? – окликнул его нежный голос. Авлан завертел головой – и увидел, как в очаге прямо на тлеющих углях стоит крошечная девочка в огненной шубке.
Дух очага! Вот он болван, что ж сразу-то не вспомнил! Может она явиться и девочкой, и старушкой, а иногда, бывает, и дедом смотрится. А уж в очаге в доме шамана дух самый сильный, самый древний… Авлан торопливо слез с котла, поклонился:
– Привет тебе, матушка, потом разговор! Прости, что сразу не почтил, очень уж горело мне духа заразы выгнать.
– Вот и хорошо, что выгнал, – улыбнулась девочка. – А чего теперь-то в котёл ныряешь?
– Этот поганец туда плюнул, прежде чем удрать! А вдруг люди опять заболеют?
Улыбчивое личико духа огня исказилось гневом, глаза полыхнули багровым пламенем:
– Что?! Варевом с моего очага людей травить? Ну-ка, дорогой бурундучок, отойди подальше – я сейчас сама котлом займусь!
Она пропала, а толстая головня в очаге вдруг треснула, разлетелась искрами, закружился вихрь пепла, и подлетевшая зола посыпалась прямо в воду. Подошедшая Эяна всплеснула руками:
– Кире, ну вот, грязи полный котёл! Теперь только вылить.
Просунула под дужку котла толстую палку, сняла с очага и потащила наружу. Авлан перевёл дух. Теперь не отравятся!
– Спасибо, матушка-огонь.
Но очаг лишь мигнул ему рыжими угольями: огненная девочка больше не показалась.
Авлан выбежал из дома. Теперь можно и подумать, как дальше быть. Род он от мора избавил, но раз он теперь дух-покровитель, надо и дальше о роде заботиться! Только сперва… Забота заботой, а сначала надо бы повидать своих. Мама-то ещё не знает, что с ним приключилось.
Путь до отцовой стоянки занял немало – он ведь теперь не человек, а бурундук, лапки маленькие, прыгать долго… Хорошо хоть, что духи не знают усталости.
Над крышей родного дю поднимался дым, пахло можжевельником: мама каждый день окуривала дымом всю стоянку. Сикачан сидел на привязи, грыз старую оленью кость. Авлан окликнул его, но пёс не услышал. Фу ты, он ведь живой, значит, Авлана не заметит. Но как же тогда поговорить с мамой и отцом? Они тоже его не услышат!
Авлан загрустил. Неужто никто так и не узнает, что с ним сталось? Как людям-то рассказать? Дуннур-Мать говорила что-то про сон шамана, но это надо ещё проникнуть в его сон да убедить, что он правду во сне слышит! Выходит, зря он так спешил к дому – никто его и не заметит…
Пока он думал, из дю, опираясь на посох, вышел отец. Впервые за неделю он встал на ноги – значит, выживет, так всегда бывало. Авлан хотел броситься к нему, да вспомнил, что это без толку. Подобрался поближе, сел на перевёрнутое ведро прямо против двери и стал смотреть на родных. Хотя бы так повидаться…
От лабаза шла мама – увидела отца, побежала к нему:
– Что ты, лежал бы ещё!
– Хватит, все бока уже отлежал, – отец улыбнулся, обнял маму, усадил рядом на узкий порог. – Раз не померли мы с Иничэном, значит, поправимся скоро. А где Авлан-то? С утра не слышу. На охоту ушёл? А чего тогда Сику дома оставил?
Мама всхлипнула, уткнулась лицом в ладони, вся сжалась. Отец испуганно притянул её к себе:
– Ты что, брусничка моя? Что случилось?
Давясь слезами, то и дело утирая лицо, мама рассказывала то, что удалось ей уяснить из слов Катаная. Отец слушал и хмурился, а под конец вовсе потемнел лицом. Молча прижал маму к груди, покачал, как младенца:
– Ну будет, будет, брусничка. Наш сынок – спаситель рода, настоящий сонинг. Видишь, какого удальца ты вырастила, лучшего во всём роду, славного, умелого охотника…
Мама сказала что-то – Авлан не разобрал. Отец покачал головой:
– Это долг воина – всегда закрывать собой род. Подумай о младших – как бы они мучились, покусай их дух болезни! Маленькие-то девочки не выживают…
Мама снова зарыдала, тогда и отец понял, что словами её не утешить. Так они и сидели обнявшись на крыльце, не зная, что сын, по которому они убиваются, рядом с ними, живой… да не совсем. Авлан и сам не заметил, как по бурундучьему носу покатилась слеза: сил нет глядеть, как мается мама. Ну как же ей сказать, объяснить?..
Всё же отец прав: какой-никакой, а он будущий воин! Пришла в голову мысль – надо действовать, что попусту рыдать. Авлан ухватился за мысль, пока не забыл, и шмыгнул мимо родителей в дю.
Хозяйку огня он увидел сразу: опрятная старушка маленьким веничком заметала в очаг рассыпавшиеся угольки.