Юлия Лиморенко – Странствие духа (страница 2)

– Отстань ты! Сиди тихо, а то… – он угрожающе поднял копьё.

– Ну и давай, коли, – спокойно сказал Авлан. То есть это вышло спокойно, а в нём самом покоя никакого не было! От страха даже есть расхотелось, по спине побежал ледяной пот и во рту пересохло. Что же это, неужто его и правда убьют? Но за что?! Что он сделал? Нарушил какой-то запрет? Да их все нарушают, с каждым случается. Почему же его? Почему, почему…

– Сиди, говорю, тихо, а то свяжу, – буркнул сторож.

– Ну свяжи, только скажи: за что меня убьют? Что я натворил?

Сторож в шапке тоже поглядел вверх, на невидимого пленника:

– Ничего не натворил, а только надо жертву принести. Ты годишься.

«Годится», – вспомнил Авлан. Так сказал Катанай, когда увидел его вечером у дома. Годится в жертву. Вот оно что!

– Чтобы мор прекратился, надо подарить Дуннур-Матери молодого охотника, который ещё не спал с женщиной. Ты один такой… годный. Вот сегодня тебя и пожертвуют. Так сказал Катанай.

Авлан сел на пол. Язык онемел, да и всё тело сковало оцепенение. Мысли все куда-то подевались, кроме одной: убьют. Убьют. Его убьют. Он попытался представить, как это, когда убивают. Когда жертвуют оленя на переправе или при начале охоты, ему перерезают горло и кровь проливают в воду или в огонь. Но про то, как приносят в жертву людей, Авлан слышал только в сказках!

Отец говорил, что перерезал горло одному вокараю, когда с ними воевали за обман со свадьбой. Он тогда убил двоих воинов вокараев, но этих как обычно, стрелами в бою, а ещё пришлось убить одного старика, но тот его сам просил. Вот ему отец перерезал горло, как оленю, а потом разрубил грудь и достал его сердце. Тот старик, видно, был сонингом – богатырём, а сонингу умереть не в бою позорно. Авлан всё это слушал и гордился смелостью отца, но не думал, каково это – когда тебе самому перерезают горло. А тот старик вроде даже сам попросил… Бр-р! Как можно такого просить?

Ни о чём другом думать уже не получалось: воображался Катанай с большим ножом в руке, вот он хватает Авлана за волосы, оттягивает ему голову назад и что есть силы полосует по горлу… Дрожь пробежала по телу, Авлан услышал, как стучат его зубы. Он обхватил себя руками, но дрожь не унималась. Он попытался подумать о том, как Дуннур-Мать увидит его и поймёт, что баягиры – послушные дети, ну, может, чуток оступились, но чтят её и просят прощения. И тогда прекратится мор, и выздоровеют отец и брат, а сестрёнки не заболеют…

И за всё это надо только, чтобы ему, Авлану, перерезали горло. Жалко, что ли? Но ведь это для всех…

Его колотила крупная дрожь, просто зуб на зуб не попадал. Если бы его спросили: «Хочешь отойти к Дуннур-Матери, чтобы все остальные баягиры остались живы и никто больше не болел?» – он бы, конечно, согласился. И может, даже сам просил бы перерезать ему горло, как тот старик вокарай. Но его же не спросили! Схватили, как оленя на охоте выдёргивают, набросив на рога аркан, заперли, будто он бессловесное животное, а потом так же, как животное, убьют на священной чистой земле. Может, ещё вынут сердце и съедят, как в сказках. Ведь тот старик просил вынуть его сердце…

Всё завертелось у Авлана перед глазами, накатила тошнота, а когда прошла, он понял, что лежит на корявом бревенчатом полу, а перед ним открылась дверца лабаза, и кто-то тянет его за руку:

– Вылезай.

Авлан завизжал, как собака, ударил по руке, что тянулась к нему, на четвереньках бросился в угол лабаза, прочь, прочь! Его крепко ухватили за ногу, дёрнули – он ударился подбородком об пол, прикусил язык, в рот потекла кровь. А его уже вытянули из лабаза и передали вниз кому-то, кто стоял на земле. Авлан пытался извиваться, кусаться, но его тащили трое взрослых мужчин – их было не одолеть. Он визжал и вопил, ругался, искал глазами Катаная, просил его отпустить, снова брыкался и орал… Куда его несли, что творилось вокруг, он не мог различить – бился в чужих руках, как зверь, кажется, пнул кого-то в лицо, но это не помогло. Его как следует тряхнули за шиворот, так, что снова лязгнули зубы, рванули руки назад, выкручивая суставы, колени ощутили холодную землю, и впереди жарко дышал костёр. Голос Катаная взвыл над ухом, стало вдруг неудобно голове, потом перед глазами вспыхнули солнечные искры, шею рвануло болью, а потом Авлан умер.

✴ ✴ ✴

Там, где он сидел, было солнечно, но солнце грело лишь чуть-чуть. Шумели вокруг облетающие лиственницы, землю устилал толстый слой жёлтых хвоинок, над головой трещали сороки и свистели синицы. А прямо перед Авланом сидела на земле женщина, огромная, как медведица. Роскошная шуба, украшенная собольим мехом, распахнулась спереди, и необъятные груди свисали до земли. В головной повязке ярко блестели бусинки, передник переливался многоцветьем бисера, тёплые сапожки тоже все были изукрашены разным мехом и оленьим подшейным волосом, а уши!.. Уши-то громадные, будто деревянные корыта!

Тут-то Авлан её и признал: это ведь сама Дуннур-Мать перед ним. Большие уши она высовывала из земли, когда желала подарить кому-нибудь удачу: надо было лишь осмелиться подёргать за мочки, украшенные дорогими серьгами. А вокруг неё толпились звери-птицы – кого только тут нет! Зайцы, соболи, олени, белки, медведи, глухари, дикуши, кедровки, сойки, чайки… Все по очереди подходили к ней, почтительно приседали, кланялись и пили по капле молока из тёмных налитых сосков. «Дуннур-Мать всех кормит, – вспомнил Авлан наставления старух. – Она всем живущим мать: почитай, не гневи!»

Огромная женщина ласково улыбнулась Авлану:

– Не смущайся, что ж ты замер? Испугался, небось?

– Н-нет, матушка, н-не и-испугался, – в страхе пробормотал Авлан и неловко поклонился.

– Вот и хорошо, – Дуннур-Мать махнула рукой, и звери-птицы отошли прочь. – Как же ты попал-то ко мне, парень?

– Меня, матушка, в жертву тебе принесли, – уже смелее сказал Авлан. – Чтобы мор закончился.

– Мор? – Дуннур-Мать удивлённо подняла чёрные брови, совсем как человек. – Да ведь духи болезни мне не служат. Это Харги из Нижнего мира их посылает. Видно, какой-то из них и напал на вас. Что же шаман-то ваш не прогнал?

– Не смог, – вздохнул Авлан. – Дважды летал в Нижний мир, сам чуть не помер, а не одолел.

Дуннур-Мать покачала головой:

– Жаль мне вас, да чем я могу помочь? Больным вылечиться помогаю, а выгнать злого духа не могу – не по закону это.

Авлан чуть не расплакался: это что ж, значит, зря его в жертву принесли?! Зря убили? У мамы зря сына отобрали? Он сел на землю, сжался в комок, уткнулся лбом в колени – всё внутри заболело, заныло, будто он и не мёртвый вовсе. Из глаз потекло, горячие капли обжигали руки.

Дуннур-Мать погладила его по макушке тёплой ладонью:

– Что ж ты, парень, ты ведь охотник. Ну-ка, не хнычь, будет! Что сделано, то сделано, давай-ка думать, как дальше быть.

– Да какое дальше, я ведь умер! – взвыл Авлан, от обиды позабыв всякое почтение. – Мне теперь в мир мёртвых идти положено, а убили-то зря-а!

– Глянь-ка на меня! – приказала Дуннур-Мать, и Авлан снова заробел. Поднял голову, утёр мокрые щёки и поглядел на неё. Она улыбалась, и на душе потеплело: когда мама рядом и улыбается, никакие горести не страшны, а ведь она всем живущим мать.

– В мире мёртвых тебе делать нечего, – говорила меж тем Дуннур-Мать, и голос её баюкал и утешал. – Ты мне отдан, потому в мой мир и попал. Но вернуть тебя обратно я не могу: тело-то твоё, матерью рождённое, пропало – как теперь в мир людей выйдешь?

Авлан, изумляясь, оглядел себя: руки-ноги на месте, голова тоже – что с телом не так?

Дуннур-Мать покачала головой:

– Это видимость одна, ты ведь среди духов. На землю этак пройти нельзя – окажешься бесплотным, а это нехорошо, опасно. Вот что я думаю…

Она замолчала надолго, Авлан ждал; на душе и вправду полегчало от её разговоров да от тепла её рук. Мать всех живущих каждого пригреет, каждого пожалеет… Украдкой он разглядывал наряд Дуннур-Матери: он оказался непрост! В головной повязке её не бусинки – льдинки вплетены, на переднике не бисер – настоящие ягодки: голубика, брусника, костяника, черёмуха. А узоры из листьев не нитками вышиты – это и вправду настоящие листья, неведомо как они держатся на мягкой ровдуге.

– А не хочешь ли ты стать духом?

– Как? Я? – Авлан растерялся. – Да разве я могу…

– Можешь, коли я разрешу, – кивнула Дуннур-Мать. – Стань духом-покровителем баягиров, тогда защитишь их и от заразы, и от других бедствий. А они почитать тебя станут.

– А… как же предки?

Каждый ведь знает: предки рода берегут его от всех напастей, для того шаманы их кормят и подарки им посылают…

– Предки ваши спят в земле мёртвых, а что среди живых творится, им неведомо. Что вы их помните – это правильно, почитаемых предков никто в Нижнем мире не обидит, не тронет. А вот в дела потомков они вмешаться не могут. Тут иное нужно, как вот с тобой: чтобы смерть привела не в землю мёртвых, а в мир духов. Что ж, согласен?

– Согласен, – прошептал Авлан. Не знал ещё, как он будет помогать роду, но если сама Дуннур-Мать говорит, что он сможет…

– Вот и договорились, – ладонь Дуннур-Матери снова легла ему на голову. – Будь же ты, Авлан из баягиров, духом Срединного мира, защитником рода. Тело же для путешествий по земле я тебе дам.

Она протянула руку за спину и вынула бурундучью шкурку: