Юлия Лиморенко – Странствие духа (страница 1)
Юлия Лиморенко
Странствие духа
© Лиморенко Ю., 2025
© Архангельский Ф., художник, 2025
© RUGRAM, оформление, 2025
© Т8 Издательские технологии, оформление, 2025
Часть I
Бурундучья шкура
1. К матушке-земле
Глухарь был тяжеленный, как мешок камней, Авлан перекладывал его с плеча на плечо, так и сяк, а всё равно было неудобно. Перья устилали дорогу, глухариная башка болталась позади и била Авлана клювом пониже спины. Сикачан трусил следом и норовил укусить эту башку – тоже небось оголодал знатно. Эх, сделать бы привал, всё тело уже болит! Но Авлан старался не сбавлять шаг. Темнеет, а в темноте нечего по лесу шмыгать, да и живот уже подвело, а когда ещё глухарь-то сварится… Разве что у мамы остался хоть кусочек давешней рыбы? Авось получится выпросить – всё же он охотник, не просто так штаны протирает.
Глухарь был первый за неделю, а до того ели что попало: рыбу, ягоды, старый олений жир, что ещё не совсем провонял. Отец и старший брат тоже с утра дотемна ходили по лесу, пока были здоровы, а теперь оба лежат, и в доме голодно. Мама не хотела Авлана пускать на охоту, да тут хочешь не хочешь, а есть-то надо. За что же Дуннур-Мать осердилась на баягиров? И так дичи нет, а тут ещё и зараза! Ну ничего, вот он, Авлан, добыл глухаря, надо положить в костёр кусочек глухариного мяса, авось Дуннур-Мать поест да и смилуется. Что ей за выгода губить под корень всех баягиров. Может, и провинились чем, а всё-таки свои дети, не приблудные!
Последние деревья расступились перед охотником, и открылась отцовская стоянка: старый дю с прохудившейся ровдужной покрышкой, низенький балаганчик-чорама для всякой утвари, а позади – лабазик на тонких ножках. А народу-то набежало! Тут и родовой шаман Катанай, и Деюргун, старый гриб, и толстая Нираяна, а позади всех топчутся два здоровых лба с копьями: один Геванча, мамин сродник, а второго Авлан по имени не упомнил. Чего они в разгар заразы притащились? То ли вовсе ум растеряли? Деюргун ведь сам говорил: пока не утихнет мор, по стоянкам не ходить, а то духи привяжутся и всех покусают.
Авлан замер на краю поляны, опустил на землю глухаря: что-то на стоянке нехорошее творится! Мама стояла у входа в дю, руки в боки – это она умеет, мимо неё не то что человек – дух не проберётся, если она не пустит! Ругала их, по лицу видно. Оно и верно – чего явились? Знают ведь, что в семье двое больны. Катанай стучал о землю посохом, рукой размахивал, аж чуть шуба на плечах не лопалась, а Нираяна всё ему поддакивала. Шаман-то, ясное дело, не боится заразы, а Нираяна поодаль держится – а вдруг дух выползет из дю да на неё и вскочит! Ну и что делать-то Авлану? Стоять уже сил нет, ноги гудят, а в дом идти боязно.
Может, он и бы и дальше стоял размышлял, да Сикачан залаял. Ему-то всё ясно: пришли домой – надо всех оповестить. Мы с добычей, ставьте котёл, раздувайте очаг!
Все повернулись к Авлану, и вот тут ему стало жутко. Не так на него глядел Катанай, как глядят на охотника, что вернулся с едой. И Деюргун не так глядел, как на мальчишку, что впервые принёс дельную добычу. Сам Авлан почувствовал вдруг себя добычей – до того нехорошие глаза были у шамана. Мама рванулась к нему, да Нираяна подоспела, ухватила сзади за локти.
– Беги, сынок, беги! – визжала мать. А Авлан растерялся: как – бежать? От дома, от матери?! А глухарь как же, а поесть?.. И всё же он отступил с поляны в лес, пока ещё не понимая, что творится.
Парни с копьями в два прыжка его догнали, схватили, завернули локти за спину. Катанай подошёл, оглядел:
– Годится! Пойдёшь с нами, будешь… А-а-а, сын Харги, поганый зверь!
Это Сикачан его ухватил сзади за ляжку. Сикачан не любил, когда Авлана кто-то трогал.
Геванча поднял копьё, и тут уже Авлан завизжал что есть мочи:
– Не смей! Собаку не тронь, опарыш, гнилая шкура! Брось, Сика, брось, нельзя!
Пёс подумал ещё, не разжимая зубов, а потом решил, что хозяину лучше знать. Отпустил шамана, отскочил от пинка подальше, рыкнул, оскалил жёлтые клычищи.
– Ведите его, – велел шаман, и парни поволокли Авлана прочь.
Он рванулся, чуть плечи не вывихнул, а увидел только, как мама колотит кулаками толстуху Нираяну – хочет вырваться от неё и бежать вслед… Не дали. Сам Катанай вернулся к дю и что-то забубнил, а Деюргун знай подталкивал Авлана своим посохом:
– Шагай, шагай живее, и так уж темень на дворе. Шевели ногами-то.
✴ ✴ ✴
К ночи Авлана заперли в лабазе на стоянке Катаная. Здоровенный Геванча запихнул его в домик и убрал бревно с поперечинами – лесенку, по которой забирались наверх. Внизу лабаз караулили двое мужчин: решился бы Авлан выскочить – враз бы прикололи копьями.
Авлан сорвал голос, когда ругал шамана и кричал, чтобы его отпустили. И дали еды в конце концов, раз уж поесть дома не случилось. Шаман отмахнулся:
– Сиди тихо, а то свяжу.
Авлан затаился: что толку тратить силы зря? Авось утром станет ясно, чего от него хотят. Хотя покормить всё же могли бы, жмоты проклятые.
На стоянке была беда: умерла маленькая дочка шамана, только весной рождённая. Оно и понятно, от заразы первыми мрут слабые. Авлан крепко верил, что отец и брат – сильные мужчины – выберутся, а вот младших девчонок мама берегла. Как только брат заболел, дочерей она посадила в лабаз и трижды в день поднимала им на палке плетёнку с едой, а лестницу не давала, чтобы не сбежали. Авлану запрещено было к ним подниматься – дух мог прицепиться к нему незримо и перескочить на девчонок! Под лабазом всё время дымился костерок с ветками можжевельника – это чтобы духи не пробрались. Здесь Авлана тоже окурили горьким можжевеловым дымом и сразу заперли в лабазе. Ну что бы не дать хоть воды попить! Вода-то не заразная. Он поёрзал на бревенчатом полу. Сёстрам мама дала тёплую и мягкую медвежью шкуру, чтобы удобнее сидеть, а тут приходится моститься на суковатых брёвнах и укрыться нечем.
Авлан поёжился – ночь уже, холодно, – прижался лицом к щели в стене и стал глядеть на стоянку. Жена Катаная кричала заунывно, как лосиха над мёртвым лосёнком, а Катанай ругал её: нельзя шуметь ночью, злые духи набегут, как будто и без того их мало вокруг! Сторожа ходили внизу, болтали, жевали мясо – Авлан унюхал мясной запах, и кишки опять перевернулись в животе, заурчало так, что, наверно, на Чите слышно! Потом Катанай вошёл в особый шаманский чорама, там в щелях покрышки из корья стал виден огонёк. Потянуло густым запахом горящего можжевельника, а потом понеслись гулкие удары бубна. Катанай нынче шаманил один, помощников не позвал. Кто же будет его укрощать, когда слишком расшаманится? Кто подаст воду для питья и жир, чтобы бросить в огонь? Кто напомнит имена духов? Кто будет держать ремень, привязанный к поясу, чтобы шаман не упал в очаг? Странно это!
Делать всё равно было нечего, и Авлан таращился в щель. Видно не очень-то много, зато слышно хорошо: уханье бубна, вопли Катаная, звон подвесок на шаманской шубе… Жители стоянки сидели вокруг чорама и молчали: ждали, чем кончится обряд. Даже сторожа, что охраняли лабаз, то и дело поглядывали в ту сторону – тоже любопытно. Авлан лёг на пол и стал глядеть вниз сквозь щелястый пол. Увидел близко макушку одного из сторожей, а потом чуть поодаль шапку второго. Они разошлись, потом снова стали рядом, и Авлан услышал продолжение какого-то ранешнего разговора:
– А как скоро уйдёт зараза?
– Вроде на третий день должна. Может, жена успеет выздороветь…
– Может. Бедолага, – вздохнул охранник; видно, жена приятеля была его роднёй.
– А у соседей ваших много умерло?
– Да почти все, мать хозяина только осталась. Сама, говорят, с мертвецами в одну постель ложилась, чтобы заболеть, ан не берёт её, старую кочергу. – Кире, кире, что ты за гадость говоришь! С мёртвыми в одну постель?!
– Что слышал – то и говорю. Умом она тронулась, видно.
Первый сторож помолчал, потом оживился:
– А парня-то как убивать будут? Как оленя?
Авлан аж дышать перестал. Это какого же парня убивать? Не его ли?!
– Эй! – зашипел он в щель. – Эй, вы про что говорите? Про меня? Зачем меня убивать? Эй, ну скажите, ну!
Один из сторожей, тот, что без шапки, недовольно поднял голову: