Юлия Лавряшина – Весенняя вестница (страница 9)
Геле никак не удавалось понять, о чем так убивается подруга, ведь в ее собственном отношении к Мите ничто не изменилось. Она не демонстрировала того, что стала еще чуть равнодушнее к нему, ведь обещанного романами удовольствия друг детства ей доставить не смог. Это случилось гораздо позднее, и уж конечно, не с ним…
Теперь Геля вспоминала себя восемнадцатилетнюю с недоумением: «Неужели я была такой?» Если б ей до сих пор не было стыдно перед Митей – не за распущенность, конечно, которой Геля никогда в себе не чувствовала, а за жестокость, – то этот давний «эксперимент» можно было бы вспоминать, давясь от смеха: Митьку так трясло, она даже опасалась, вдруг он попадет куда-нибудь не туда…
Но Геля и сейчас не смеялась, вспоминая тот день, а еще точнее, старалась вообще не вспоминать, не желая думать о себе хуже, чем требовалось для того, чтобы набираться уверенности. А она была ей необходима: что это за коммерческий директор радиостанции, если он не кричит во всеуслышание, сияя глазами и щеками: «У нас все отлично! Просто отлично. Мы лучше всех!» Рекламодателям нет дела до того, сколько темных пятен у тебя в душе, если снаружи ты – само Солнце. Такой Геля и старалась казаться…
– Может, кофе выпьешь? – спросил Митя, догнав ее у двери. – У нас есть. Правда, растворимый… Что, у тебя пары минут не найдется?
Она наспех погладила его небритую щеку:
– Для такого кактуса, может, и нашлась бы… А для кофе – нет. Не сердись, я действительно тороплюсь. Иди, досыпай.
– Не хочу, – угрюмо отозвался он.
– Почему это? Солнце же уходит.
– Тебе смешно?
– Конечно, смешно. Все мое сияние искусственного происхождения, так что не очаровывайся. На самом деле я – мрачная туча, просто прикидываться умею.
Митя скептически усмехнулся:
– Ну конечно… И так всю жизнь?
– Девяносто процентов людей именно так и делают. Никто не знает, какие они на самом деле.
Спрятав усмешку, он серьезно пробормотал:
– Ну если они прикидываются лучше, чем есть… Почему бы и нет?
– Вот и я говорю: почему бы и нет?
– Может, мне прикинуться двухметровым красавцем?
– Попробуй, – рассеянно отозвалась Геля уже из-за порога, и только в машине сообразила, что Митя ждал от нее другого ответа.
«Надо бы его чем-нибудь порадовать, – озабоченно подумала она, прислушиваясь к тому, как прогревается мотор. – Повесить в его такси свою фотографию? У меня есть неплохие. Пусть хвастается перед клиентами… Много ли ему надо?»
Двор казался незнакомым оттого, что был пустым и совсем темным. Фонари горели только на улицах, и то через один. Гелю вдруг охватил страх, совсем забытый с тех пор, когда она была совсем маленькой и не дотягивалась до выключателя, а ее то и дело посылали что-нибудь принести из темной комнаты. Тогда она мчалась со всех ног, громко топая, лишь бы хоть чем-то заполнить черный провал, и ждала: вот-вот из какого-нибудь угла протянется мохнатая цепкая рука…
Не сумев побороть желания оглянуться, она посмотрела на Алькины окна и вдруг без всякой связи подумала: может, когда-то давным-давно некий мудрый архитектор спроектировал мастерские для художников под самыми крышами, исходя не из того, что так удобнее другим жильцам («Им-то какая разница?!»), а чтобы сами художники не забывали – они должны быть выше всех остальных.
«Алька выше, – убежденно подумала Геля. – Господи, если б я только умела делать что-нибудь подобное! Мне это не дано, и, тем не менее, мою фамилию знает чуть ли не весь наш городок, кого ни спроси… Алька же творит настоящие чудеса, а про нее еще ни одна паршивая газетенка не написала. О времена! О нравы… Выгоднее болтать всякую чушь, чем делать что-то стоящее…»
Она уже неслась по фиолетовому проспекту, который лишь изредка оживал от вздохов встречных машин. Когда Геля мчалась по городу днем, ее то и дело окатывали приливы гордости: это она через эфир учила женщин-водителей, как правильно вести себя с дорожными инспекторами. Они следовали советам (Геля видела это собственными глазами), и это подтверждало: к ее словам прислушиваются. Она уговаривала себя, что это может значить только одно – она не просто треплется в микрофон, ее жизнь проходит не впустую.
Геля отлично знала, что большинство людей занимается в жизни тем, к чему, в лучшем случае, равнодушны. А уж в глазах обывателей диджей популярного радио – это одна из вершин, на которой удовольствие от работы сливается с финансовым самоуважением. Геля старалась об этом не забывать… И все же ее не оставляло досадное ощущение, что Алька работает для вечности, а ей самой остается только крошечный осколок, именуемый Сегодняшним Днем.
Недовольство собой, от которого никак не удавалось избавиться, опять отозвалось болью в животе, не менее строптивой, чем она сама, и неподатливой. Только на этот раз резь оказалась еще острее и настойчивее, словно оголодавший хищник, который пока не дал себе волю, но уже, не стесняясь, показывает: его терпение на исходе.
«Кто-то жрет меня изнутри!»
У Гели внезапно разжались пальцы, сжимавшие руль. Это напугало ее, она едва удержала всхлип. Никогда Козырь не сомневалась, что она из тех людей, которые собираются перед лицом опасности, и вдруг пальцы сами разжались… Ей захотелось закричать – показалось, будто собственное тело отказывается ее слушаться.
– Ну-ка, прекрати, – жалобно попросила она себя. На приказ уже не хватило сил. – Что за глупости: в боку закололо! Миллионы людей то и дело за бок хватаются, и ничего. Даже если и гастрит… Попью какой-нибудь гадости, и полегчает. Половина знакомых с гастритом… Ой, Алька!
Это вырвалось само собой. Услышав этот почти детский вскрик, Геля отстраненно подумала, что всегда догадывалась об этом – зависнув над пропастью, она будет звать не мать, а свою подругу. С матерью они были дружны, только чем в такую минуту поможет обычный человек? Алька могла помочь… Вот только сейчас ее не было рядом.
«Мне плохо, – Геля начинала паниковать все сильнее, а боль, пользуясь этой слабостью, наступала и душила ее. – Доехать бы…»
И поняла, что думает совсем не о работе: доехать бы до больницы. Как человек, не имевший дела с медициной со времен детских прививок, Геля опасалась, будто над ней посмеются. Что
Она старательно смаргивала пелену, которую натягивал на ее глаза кто-то заботливый, пытающийся отгородить ее от реальности. В ней Геля не различала сейчас ничего, кроме боли.
«Нет, чтоб на полчаса раньше, – проплыло не совсем в голове, а где-то рядом. – Ребята не дали бы мне…»
Чего – она уже не додумала. Районная маленькая больница, к которой Геля приехала дворами, встретила разрозненными желтыми пятнами. Ангелина подумала: «Окна», и тут же забыла, о чем это она… Больше всего ее как раз то и пугало, как стремительно сумела эта безобидная, осторожная боль добраться до самого мозга и незаметно захватить его целиком. Теперь приходилось напрягаться, чтобы просто составить мысль из нескольких слов.
Остановив машину у самого крыльца, Геля догадалась прихватить сумку, где у нее лежали водительские права и паспорт. «В нем должен быть полис», – она с раздражением подумала, как же это глупо, что даже этого ей не удается сейчас вспомнить.
Открыв дверцу, Геля стиснула зубы и выставила наружу одну ногу. Потом, убедившись, что тело подчиняется, вытащила и вторую, а следом, не разгибаясь, выползла и сама.
– Это он самый, – шепнула убежденно, глотнув отрезвляющего мороза. – Аппендицит проклятый… Это ерунда. Откусят, и все дела.
И заставила себя думать о том, что следует заплатить как следует, пусть сделают косметический шов, а то изуродуют, как Ирину – их звукооператора. Геле никак не удавалось понять, зачем та всем и каждому демонстрирует широченный шрам. Но допускала: возможно, в этом издевательстве над собой заключается масса удовольствия, понять которое можно лишь испытав…
«Вот тебе и Крещение», – Геля едва усмехнулась про себя, осторожничая и не растрачивая силы по пустякам, хотя от того, как яростно мороз начинал щипать щеки, внутренняя боль стала казаться глуше. Но ей было хорошо известно, что значит создавать видимость, и она опасалась: вдруг новый враг поступает именно таким образом.
Подумав об этом, она тотчас вспомнила, как, прощаясь со слушателями в последний раз, призывала их накануне Крещения простить своих врагов и ни на кого не держать зла.
«Это не в последний раз, – умоляюще обратилась она к кому-то. – Правда ведь, не в последний? Мне, видно, кто-то чего-то не простил…»
Даже не глядя на часы, Геля чувствовала, что время выхода в эфир уже подошло, и на станции сейчас наверняка паника. «А почему телефон молчит? – она тряхнула сумку, забираясь на крыльцо. – Оно специально такое высоченное? Паразиты, лед не могли отдолбить… Почему никто не звонит? Неужели я забыла его у Альки?» Ей представились перепуганные глаза подруги, которая спросонья могла схватить трубку, не сообразив, что звонят не ей. Перепугается до смерти, это уж точно…
Собрав все силы, Геля потянула точно промерзшую насквозь тяжелую дверь и, упершись в нее плечом, протолкалась внутрь. «Свет, как в покойницкой», – сказала она себе, хотя никогда не бывала ни в каких покойницких. Так показалось со страха, который пробрал ее уже до нутра, и от него некуда было деться, кроме как в беспамятство, но как раз этого Ангелина боялась сильнее всего: если она сама не предупредит врачей об аппендиците, они могут решить, будто здесь нечто похуже, и успеют натворить дел до того, как пациентка очнется.