Юлия Лавряшина – Весенняя вестница (страница 8)

То, что этим вечером духи не пошли с ними на контакт, казалось Геле зловещим предзнаменованием. «Чего?» – спрашивала она себя, но искать ответа не хотела. Однако, едва она уворачивалась от одних мрачных мыслей, как в голову уже лезли другие. Они оказывались такими же тяжелыми и, оседая внутри, ничуть не облегчали боли, которая от них только затвердевала.

А в мыслях пульсировало: тридцать лет – это не так уж и мало, история помнила и более скоротечные жизни. Геле не нужно было объяснять, что ценность жизни измеряется вовсе не количеством лет, но до сих пор она считала, будто уже успела сделать достаточно много. Не ломаясь перед собой, Геля признавала, что местное отделение их радиостанции просуществовало пять лет только благодаря ее способности на удивление легко договариваться со спонсорами и рекламодателями. Те на радио, кто Гелю недолюбливал, не упускали случая намекнуть – такой сексуальной девице ничего не стоит уговорить и десяток мужчин.

Когда подобные слухи доходили до Гели, она только посмеивалась. Ей и в голову не приходило ничего доказывать кому бы то ни было и бить кулаком в грудь. Порой Геле казалось, что она уже родилась с убеждением: от дураков лучше держаться подальше и не иметь с ними никаких дел. Поэтому, хотя ей все же приходилось общаться со множеством людей, дружила Геля только с двоими. И так было всегда, сколько она себя помнила.

Иногда она пыталась представить: какой была жизнь до Альки? Ведь прошли же как-то первые семь лет ее жизни… Наверняка она с кем-то играла во дворе! Вот только совсем этого не помнила. По-настоящему все началось для нее только в «эпоху Альки». Геля произносила эти слова с усмешкой, но думала всерьез. С появлением этой девочки Геля будто из куколки превратилась в бабочку и ощутила себя такой, какой и была – красивой и яркой – потому что вдруг увидела свое отражение в светлых Алькиных глазах.

Митя тоже смотрел на нее с восхищением, но оно было другого рода, с примесью негодования на судьбу за то, что эта красота никогда не будет принадлежать ему. Аля же любила ее как истинный художник, который не станет, полюбовавшись, сжигать лес, лишь бы его не нарисовал никто другой.

Внешне все выглядело так, будто это Геля опекает подругу, а заодно и ее брата. Ведь это она платила за аренду мастерской и находила для Альки покупателей. Да и вообще, Ангелина Козырь казалась такой значительной на фоне подруги детства… Но сама-то она знала, что получает куда больше, чем дает, ведь творить чудеса умела только Алька…

Уже проснувшись (как провалилась в сон, и не вспомнила!), Геля неслышно приподнялась, опершись на локоть, и улыбнулась, оглядев подругу. Алька спала на животе, смешно, совсем по-детски скосолапив маленькие ступни и вложив одну в другую. Она всегда забиралась в постель, как мальчишка – в майке и трусиках. Геля пыталась приучить ее к красивым сорочкам, но Аля, восхищенно оглядев себя в зеркале, стаскивала легкий шелковый балахончик и совала ей назад: «Ты лучше сама носи. Я не умею в таких… Буду всю ночь сама себя караулить, как бы не порвать. У меня же плебейские привычки… Да и перед кем мне выпендриваться? Перед Митькой?»

Геля «замогильным» голосом предупреждала: «Рано или поздно у тебя появится любовник. И в чем ты ему покажешься? В этом наряде легкоатлетки тридцатых годов?» На это Алька насмешливо щурилась: «Надеюсь, он захочет увидеть меня не в сорочке, а без нее». Геля грозила ей кулаком: «Учти, мужчины возбуждаются на запах и красивое белье».

Но Алька не любила таких шуток. Она относилась к мужчинам с непонятным Геле уважением. Кажется, она всерьез считала, будто у мужчин тоже есть душа. Гелю это забавляло… Надо же, придумать такое!

Как-то раз она убежденно сказала: «Слава богу, что мы с тобой не влюбляемся. Особенно ты…»

«Почему – особенно я?» – Алька подняла свою смешную мордашку, в которой все вдруг настороженно напряглось. Ей стало страшно услышать ответ.

Не заметив этого, Геля охотно пояснила: «Ты воспринимаешь все слишком серьезно. Творчество. Дружбу. Нет, дружбу я тоже, не сомневайся. Но мужчин… Солнышко мое, я среди них кручусь целыми сутками. Это такие муда… Пардон. Ну, в общем полное… Сама понимаешь – что. Для них ничего серьезного не существует. Особенно если это связано с женщиной. Так и запомни».

Отведя глаза, Аля упрямо возразила: «Может, и мы им кажемся такими же. Ты ведь не заглядываешь им в душу – тем людям, с которыми общаешься. А снаружи мы все кажемся иными, чем есть на самом деле. Вот ты, например…»

«А что я?» – сразу насторожилась Геля. У Альки весело дрогнули уголки губ, которые вообще были такой формы, будто она всегда улыбалась: «Помнишь, как мы встретились с тобой в песочнице?» Геля протяжно вздохнула: «Сто лет назад!» Алька кивнула: «Я ведь тогда тебя еще издали заметила. И сразу подумала: „Вот злюка какая идет…“ Почему-то я тогда была убеждена, что все красивые – очень злые люди. А ты была самой красивой изо всех. И вдруг ты начала расспрашивать, кто меня обидел. Наверное, у меня вид такой был – пришибленный… А это я тебя испугалась».

Геля ласково рассмеялась: «Вот дурочка! Кто тебе внушил такую чушь?»

«Не помню. Мама, наверное… Отец ведь был красивее, чем она… Но ты согласна, что это – чушь? Как и все другие стереотипы. И насчет мужчин тоже».

«Тебе надо основать движение в их защиту, – небрежно посоветовала Геля, ничуть не рассердившись. – Сейчас самое время, а то скоро они совсем выродятся… Правда, будь готова к тому, что феминистки забросают тебя помидорами». Алька только рукой махнула: «Не люблю я никаких движений… Я сама по себе».

«Нет, – возражала в таких случаях Геля. – Ты не сама по себе. Ты со мной».

Чтобы не разбудить ее, Геля, не дыша, сползла с дивана и на цыпочках добралась до стула. Алькины бриджи, в которых она всегда расхаживала по мастерской, свесили с сиденья короткие ножки, а красная маечка, сложившись вдоль, пролегла по ним запрещающей сразу все красной полосой. Ее собственные вещи были аккуратно повешены на спинку стула. Геля взяла брюки и вдруг поняла, до чего же ей лень одеваться. Все в ней: и снаружи, и внутри – было не отдохнувшим за ночь, таким же уставшим, как накануне.

Взглянув на часы, Геля упрекнула себя за то, что опять спала чуть больше четырех часов. Недосыпание высушивало ее изнутри глубокими, корявыми ложбинками, и оборотную свою сторону она представляла уродливой, почерневшей, словно кора старого карагача. Но кроме нее самой никто об этом не подозревал…

Заставляя себя двигаться побыстрее, Геля сунула голову в зеленый пуловер, который носила, бросая вызов распространенному среди женщин предубеждению: цвету ее лица ничто не могло повредить. Не сразу угодив в прорезь узкой горловины, на миг она увидела комнату, будто через толщу морской воды, полной водорослей.

«Я – рыбка в аквариуме, – ей даже не захотелось улыбнуться. Зато мысленно прикрикнула на себя. – Давай двигай, квашня такая! На пенсии отоспишься…»

В отличие от большинства людей, легко забывающих пережитые ощущения, равно как радостные, так и тягостные, и потому оказывающихся не готовыми, когда они возникают вновь, Геля отлично помнила, как хандра уже не раз подкарауливала момент ее пробуждения. И было точно так же лень выползти из постели, противно прикасаться к одежде и не хотелось даже думать о неизбежном: надо выйти на улицу, сесть в машину, ехать куда-то по непроснувшемуся городу. И все ради того, чтобы первым делом его жители могли услышать не меняющийся от времени суток голос диджея Гели Козырь: «Наконец-то вы со мной. Доброе утро! Оно – доброе, надо только поверить в это. Все зависит от вас самих».

Никогда, даже в самом начале, она не старалась казаться язвительной и циничной, как некоторые девушки-диджеи. Не считая нужным стыдиться своего пола и без иронии воспринимая слова о лучшей половине человечества, Геля помнила, что именно в этой самой половине считалось привлекательным, и потому, включая микрофон, начинала улыбаться, зная – по голосу это всегда чувствуется. И не позволяла себе недобро подшучивать над эфирными собеседниками, а уж тем более выставлять их дураками. У нее вызывали презрение журналисты, стремившиеся залезть на голову своему гостю, рискуя растоптать его, лишь бы хоть чуточку подняться самому.

Выбравшись из зеленого пуловера, она едва не вскрикнула: Митя смотрел на нее, оставаясь в той же позе, в какой спал, только повернув длинную голову. В его глазах не было ни мольбы, ни насмешки. Так рассматривают самого себя на детских фотографиях, заранее принимая то, что это прекрасное, вроде бы родное и одновременно далекое существо уже никогда не сольется с тобой. И нет смысла сердиться на судьбу. Ничего не поделаешь. Иначе и быть не может…

– Потрясающе! Я-то думала, что ты спишь, – шепнула Геля, с тревогой взглянув на Альку. Но та даже не шевельнулась.

– Как можно спать, если солнце поднялось? – так же шепотом спросил он.

– Ты уже в состоянии прикалываться? Иди, закрой за мной дверь, чтоб я не щелкала.

Митя послушно выбрался из-под одеяла, от него повеяло теплом, но Гелю это не взволновало. «Кто бы мог подумать? Словно и не со мной было…» – подумала она, через десяток лет разглядев, как сама подбила его на первый сексуальный эксперимент: «Мы же друзья, хоть не так страшно будет!» Узнав об этом, Алька почему-то расплакалась, хотя вообще-то была не из плаксивых: «Ну зачем ты так с ним? Он тебя по-настоящему любит, он не просто так… Как он теперь будет?»