Юлия Лавряшина – Весенняя вестница (страница 10)

Наугад повернув в пустом коридоре направо, Геля заглянула в первую же незапертую дверь. Похожая на полуночную тень санитарка в мягких тапочках скользила по кабинету, протирая столы и напевая что-то неразборчивое. Только взглянув на нее, Ангелина сразу успокоилась, уловив мерный ритм Вечности в движениях женщины, убирающей свою планету. Несколько секунд она постояла в дверях, молча наблюдая за санитаркой, потом негромко кашлянула и впервые удивилась про себя тому, почему именно этим некрасивым звуком у людей принято обращать на себя внимание.

Девушка быстро повернула голову, продолжая оглаживать тряпкой узкую жердочку подоконника. Ничуть не испугавшись, она спросила:

– Вам приемный покой? Это налево. Вторая дверь.

Геля только кивнула в знак благодарности, а про себя с раздражением подумала: «А почему не первая? Чтоб и в этом подольше помучить?»

Не желая ни у кого просить помощи, она выпрямилась, насколько это было возможно, и пошла в обратную сторону, на ходу пытаясь убедить себя, что боль – это хорошо. Кто-то говорил, будто при перитоните уже не болит… Но ей нестерпимо хотелось заплакать, даже собственные уговоры не помогали.

Возникло ощущение: коридор так темен и пуст оттого, что это не просто часть больничного корпуса, а уже переход туда, куда ей вовсе не хотелось уходить. Геля брела по нему в одиночестве, как всегда и бывает, когда человек преодолевает по-настоящему важный для себя отрезок пути. Только изредка она еле слышно нашептывала: «Мамочка… Алька…» Казалось, эти двое незримо поддерживают ее с обеих сторон.

Если б Геле удалось вдуматься, то она поняла бы, что сейчас ей так плохо как раз от того, чем она всегда гордилась: от своей самостоятельности и привычки справляться со всем в одиночку. Все награды за это, которые Геля столько лет и с таким удовольствием навешивала себе на шею, вдруг обросли злобными шипами, и металлический ошейник сдавил ее горло так – взвыть захотелось от ужаса и боли.

Но настоящий кошмар был в том, что Геля и сейчас не могла позволить себе этого. Ей было плохо как никогда, а она продолжала помнить: сейчас она назовет свою фамилию, каждый день звучавшую в большей части домов этого города. И все медики сразу поймут, с кем имеют дело…

Однако на сестру приемного отделения фамилия Козырь не произвела никакого впечатления. Ее непроснувшееся лицо прятало в мягких складках и глаза, и рот. У Гели сразу возникло ощущение, что она общается с чревовещателем. Казалось, и внутри у этой женщины все точно так же слежалось сонными, зыбкими волнами, и лучше ее не трогать, чтобы вся она прямо здесь не рассыпалась.

– Когда врач придет? – нервно спросила Геля, уже устав перечислять свои данные.

Теперь они оказались не более касающимися ее, чем любые другие. С ней напрямую была связана только боль, и потому Геля не могла относиться к ней равнодушно. Ей не терпелось выяснить все о ее природе, как храброй задним числом жертве преступления не терпится провести опознание подозреваемого.

– Уже идет, – даже не шевельнув уникально тонкими губами, ответила медсестра.

«Как это у нее получается?» – заинтересовалась Геля, привыкшая к отчетливой артикуляции.

Ей до того захотелось попробовать самой проделать такую штуку, что она даже ненадолго отвлеклась от боли, и, когда вошел врач, спохватилась со стыдом, будто расхохоталась на похоронах.

Появившийся хирург вызвал у нее двоякое чувство. То, что он оказался таким же невзрачным и худосочным, как Митя, с одной стороны, даже обрадовало Гелю: возникло ощущение, будто рядом друг. Но вместе с тем, она отлично знала, что Митя не был искусным водителем и ни в чем другом тоже до сих пор не проявил себя мастером. Значит, и похожий на него врач тоже мог оказаться специалистом так себе…

Геля постаралась наспех вспомнить кого-нибудь еще из людей этого типа, чтобы успокоить себя. В утешение ей пришел на ум любимый Тим Рот, которого уж никак нельзя было обвинить в бездарности и дилетантизме. Она почувствовала, как ей полегчало…

Стараясь говорить уверенно, без паники, на ходу припоминая медицинские термины, Геля отвечала на сухие вопросы о характере боли, о частоте и продолжительности приступов. Этот строгий разговор по существу заставил ее собраться, и у Гели даже возникло ощущение, будто она сама уже участвует в собственной операции и важно не допустить оплошности.

– УЗИ починили? – спросил врач, не поднимая головы.

Геля успела догадаться, что этот вопрос адресован уже не ей, и промолчала. Не шевельнув ни единой мышцей лица, сестра ответила:

– Пока нет. К вечеру, может, сделают. Сергеич еще не вышел, а из областной мастера после обеда обещали.

– Это поздно, – спокойно отозвался врач, и Геля похолодела.

– Совсем поздно? – голос у нее впервые за долгое время стал таким, как в детстве – тонким и плаксивым.

Тогда отец дразнил ее: «Телега ты несмазанная! Скрипишь на всю округу…» Теперь он сам все больше скрипел, измученный артритом и вынужденным бездельем, которое вытягивало из него душу. А он, в свою очередь, делал то же самое со своей семьей.

Будто только услышав ее, хирург поднял удивленное лицо:

– Вас нужно оперировать прямо сейчас, если, говорите, боли начались еще с вечера.

– Они и раньше бывали… Правда, потом проходило.

– Это хуже, – задумчиво сказал он, перепугав Гелю еще больше.

Она хотела было спросить: «Почему хуже?», но сообразила, что совсем не хочет этого знать. Поглядев на ее помертвевшее лицо, врач серьезно спросил:

– Вы оставили сестре телефон для связи?

– Да, мамин. Только не звоните ей! – спохватилась Геля и назвала свой собственный номер. – Лучше на этот… Подруге. А то мама запаникует.

– У вас есть дети? – неожиданно спросил он.

Геля так растерялась, что даже не сразу заметила, что оттянула пальцем манжет пуловера до того, что тот стал в два раза шире другого.

– Нет… Нет детей. Я… Я еще не замужем, – ей впервые стало неловко признаться в этом, только она так и не успела понять почему.

Врач так же зловеще произнес:

– Это хорошо.

Нервно хмыкнув, Геля отрывисто спросила:

– А вы зарезать меня собрались? Потрясающе! У вас тут больница, как в фильме ужасов?

– Гораздо хуже, – не моргнув глазом, ответил он. – Там хоть оборудование приличное, а у нас ужасы наяву, если угодно.

– Ничуть не угодно, – огрызнулась она, внезапно расхрабрившись.

Высушенные бессонной ночью глаза доктора неожиданно усмехнулись:

– Да вы не бойтесь, я не собираюсь вас резать прямо сейчас. Я еще и не осмотрел…

– Но вы особенно не затягивайте, – предупредила Геля, обнаружив, что боль опять злобно закопошилась внутри. – Я слышала, что он может лопнуть.

– Лопнуть может все что угодно, – философски заметил врач, переведя взгляд за окно.

Геля попыталась рассмеяться и не смогла.

– Вы ошиблись… Этого не может быть… Как это может быть?

Аля твердила одно и то же, не задумываясь над тем, что эти слова уже звучали миллион раз до нее и будут повторяться снова и снова до тех пор, пока люди не окажутся сильнее болезней. И не видела того, что со стороны выглядит сейчас внезапно осиротевшим ребенком, со страха переминающимся с ноги на ногу и безнаказанно кусающим ногти, ведь больше некому шлепнуть по руке.

– Разве это бывает вот так? Ведь это же развивается годами…

– Она сказала, что никогда не обследовалась, – устало напомнил врач – уже не тот, что принимал Гелю. У этого глаза были такой весенней синевы, что Алька подумала: «Не он должен сообщать такие вещи…»

Она растерянно подтвердила:

– Не обследовалась… А зачем? Геля никогда не жаловалась на печень. Откуда мог взяться рак?

Последнее слово Аля сглотнула, ужаснувшись мысли: если она повторит его вслух, то чудовищная неправда, которую зачем-то пытались подсунуть врачи, будет как бы принята ею. Но страшнее всего оказалось то, что вдруг стало ясно: она уже приняла это. Почему, в какой момент – этого Алька не уловила…

– И что же теперь делать? – спросила она, разглядывая перламутровую пуговицу, в белых переливах которой и для нее мог блеснуть лучик. – Сколько… Сколько…

– Не больше месяца, – он смотрел поверх ее головы, хотя Аля и не пыталась увернуться.

Наоборот, ей казалось, будто на поверхности его синего взгляда ей было бы не так страшно. Но он все отводил глаза – врач, так и не научившийся смотреть в пустые глазницы под холщовым балахоном. Альке пришлось встать на цыпочки, чтобы поймать ускользающую синеву.

– Вы преувеличиваете, да? Как это – месяц? Неужели человек может умереть так быстро?

Он не ответил, пропустив через себя хор голосов, которые Але можно было бы слушать до конца собственной жизни – так много их было. И каждый голос подтверждал: человек может умереть быстрее, чем родиться, если вести отсчет с той минуты, когда он сам или кто-то за него уже понял неизбежность События.

Аля услышала этот хор и отступила. Только спросила:

– Вы ведь не будете держать ее здесь этот месяц?

– Шутите? – устало спросил врач. – У нас некому ухаживать и за теми, кого можно вылечить. Да и питание больничное, сами понимаете…

– Когда я могу ее увезти?

– Хоть завтра.

Было заметно, как неприятно ему самому говорить все это, и от усилия, которое доктор совершал над собой, у него начал подрагивать подбородок. «Как у Митьки, когда он разобидится, – машинально отметила Аля, и сама чуть не сморщилась. – Как же я скажу ему? Как он это переживет?!»