Юлия Лавряшина – Весенняя вестница (страница 12)
– Ты сама-то не заболела? – у Гели встревоженно изогнулись черные брови, очень четкие в изломе.
Многим это преломление казалось искусственным, но Алька помнила – так было и в детстве. Еще в их первую встречу эти острые уголки показались ей колкими и слегка напугали, но с тех пор у нее было время убедиться в их безобидности.
– Не заболела, – ответила она, думая о своем, и не услышала, как непривычно сухо прозвучал голос.
У Гели сразу вытянулось лицо, а брови сошлись распахнутыми для устрашения крыльями.
– В чем дело? – спросила она таким тоном, что Аля, очнувшись, невольно подумала: «Вот так разговаривает коммерческий директор…»
– Я думаю, где взять машину, – неудачно солгала она, упустив из вида брата-таксиста, и сразу же, поняв это, смутилась.
– Не об этом ты думаешь…
Тогда Аля сказала другое:
– Я все еще не могу поверить.
Сразу обессилев, Геля с трудом повернула голову к двери, словно тоже до сих пор ждала, что зайдет врач и воскликнет извиняющимся тоном: «Девчонки, мы ошиблись! То, что у тебя, это не смертельно!»
– Придется поверить, – тускло отозвалась она. – Зачем себя обнадеживать? Если б был хоть какой-нибудь шанс, они, наверное, сказали бы…
– Наверное.
– Вообще-то обычно всем наплевать, но это ведь не тот случай… Откуда он взялся? Я ведь даже не курила… Все опасалась раскашляться в эфире. Вот тебе и здоровый образ жизни!
Аля промолчала, думая о том, что ей предстоит узнать все о боли и смерти не из книги и не с чьих-то слов, а увидеть своими глазами. В этом мире и за его пределами было много такого, что ей хотелось увидеть, но только не это. Она безжалостно напомнила себе: «Но ты можешь увести ее от боли. Туда увести… Разве это не стоит того, чтобы кое-что принести в жертву?» Аля и сама знала, что стоит, ей незачем было мучить себя вопросами. Но ее подавляло, почему так легко обнаружив для подруги укрытие от боли, она продолжает сомневаться и отмалчиваться? Всегда, кажется, с первого дня, Алька была уверена, что способна ради Гели на любую жертву. Она и сейчас твердила про себя: «На любую. Да, так и есть. Но только не Линней…»
– Я схожу куплю тебе журналов.
Она не стремилась сбежать, ей просто было необходимо остаться одной, чтобы внутри нее снова установилось равновесие. Не отдавая себе отчета, Аля никогда не чуралась собственного общества, наедине с собой не ощущая пустоты. Другие люди, даже самые близкие, самые любимые, так сильно действовали на нее эмоционально, что нарушался естественный баланс. Поэтому она не могла работать в чьем-либо присутствии и не использовала натурщиков.
– Сходи, – отозвалась Геля покладисто, и Альке еще больше стало не по себе. Было слишком непривычно видеть ее послушной…
Она беспомощно огляделась:
– Может, еще что-нибудь? Что тебе можно? Фрукты? Кефир?
– А с чего бы мне что-нибудь было нельзя? – раздраженно прошипела Геля, на секунду став собой прежней. – Мне теперь все можно. Неужели я еще буду себе отказывать? Вот выберусь отсюда и первым делом шампанского напьюсь!
Стерпев это, Алька охотно пообещала:
– Вместе напьемся.
– Ладно, – она немного остыла и улыбнулась. – Ты еще вернешься? Тут жутко.
– А куда же я денусь? Если хочешь, я и на ночь останусь.
– Кто тебя оставит! Завтра приезжай за мной прямо с утра…
– Да я же вернусь через десять минут, что ты уже про завтра?
Геля посмотрела на нее, на миг поймав глазами солнечный свет, от которого заволновался спертый воздух палаты. Вокруг маленьких зрачков совсем как раньше вспыхнули искры теплой сосновой смолы.
– На улице мороз, да? Солнце такое… Надо уже подумать про завтра, Алька. И нечего этого пугаться. Но это мы потом обсудим. Дома.
Она назвала ее мастерскую «домом», и от этого у Альки что-то оторвалось от сердца, растеклось по крови. Едва удержавшись, чтобы при всех не сжаться в комок, она быстро спросила:
– А хочешь, я увезу тебя прямо сейчас?
– Увези! – обрадовалась Геля и даже заерзала на подушке. – Только как? Мне же еще нельзя вставать из-за этого шва. Разойдется – лишняя морока будет…
– Я позвоню Митьке, он перенесет тебя до машины.
Геля посмотрела на нее с сомнением:
– Он? Да он меня не поднимет!
«Линней смог бы», – Але стало еще тягостнее от этой мысли, будто лишь сейчас она обнаружила, что на всем свете только он ее подруге под стать.
– Митька жилистый, – пробормотала она. – В нем силы куда больше, чем ты думаешь.
– Может быть, – не сразу отозвалась Геля. – А врачи отпустят?
– Мы расписку напишем.
Слегка ожившие от радости губы насмешливо дрогнули:
– Мы! Потрясающе! Ты решила меня удочерить? Я еще в состоянии накарябать пару строк.
– Вот и пиши пока, – распорядилась Аля, впервые почувствовав себя вправе принять роль ведущей.
Оглянувшись на соседей по палате, которые тихонько переговаривались между собой, она спросила:
– Извините, ни у кого не найдется листка с ручкой?
– Возьми в тумбочке, – безразлично отозвалась одна из женщин, даже не посмотрев на Альку, словно они уже существовали в разных плоскостях и не было смысла наводить мосты.
Наклонившись к Геле, она едва слышно спросила:
– А у них… то же самое?
– Понятия не имею… Но это же хирургия, а не онкология, – и понятливо добавила: – Больные всегда чувствуют себя, как в стеклянном боксе.
У Али едва не вырвалось: «Ты тоже?» Но это и без пояснений было очевидно, раз Геля сказала об этом так уверенно, не добавив даже «наверное». Альке оставалось надеяться на то, что она будет допущена Гелей в закрытый бокс в числе первых посетителей.
– Пойду позвоню Мите, – сказала она, боком сползая со стула. – Закажу его машину и подожду у входа. Ты тут не бузи без меня.
– Ладно, – согласилась Геля, опять поразив незнакомой кротостью. – Только ты скажи, что заказ срочный. Пусть побыстрее. И… ты помнишь? Ничего ему не рассказывай! И еще… ты скажи врачу… этому, синеглазому, что никого не нужно ко мне гонять. Ладно? Какой смысл? Пусть выпишут что надо, и все… На этом и распрощаемся. А что надо? Ивану Ильичу морфин кололи, это я помню. А сейчас? Может, то же, что во времена Толстого? Ну неважно… Ты скажи, чтоб не ходили ко мне. Я никого не хочу видеть. Кроме вас с Митькой…
Кивнув, Аля сбежала в вестибюль, морозно потрескивающий дверями, и заняла очередь к бесплатному телефону. «Хоть здесь оставили», – подумала она с благодарностью неизвестно кому, вспомнив захватившие весь город таксофоны. Потом поругала себя за то, что так и оставила в мастерской мобильник Гели (своего у нее не было), а сейчас он пригодился бы. Но когда позвонили из больницы, Аля сначала вообще не решалась взять трубку, а потом выронила ее и помчалась к Геле, даже не оставив брату записки.
В тот момент Алька о нем и не вспомнила, а теперь растерянно думала: «Как же – не сказать Митьке? Он ведь должен знать, что это последние дни… Насмотреться на нее. Надышаться. Наговориться. С чем же он останется, если не успеет этого?!»
Очередь продвигалась медленно, каждый из звонивших испытывал непонятную Але потребность обстоятельно описать ход лечения и перечислить процедуры, которые принимает, и назвать лекарства. Краем уха выслушивая однообразные больничные исповеди, Алька с отчаянием думала, что даже заболевший человек не торопится жить, если никто четко не ограничил срок жизни. Людям нравится созерцать, как дни стекают между пальцами, сливаясь в тот самый поток, в который не войдешь дважды. Все знают эту истину, но почему-то не пугаются ее. И только единицы бросаются вслед за стремительным течением, пытаясь обогнать, или хотя бы сравняться в скорости, ведь эта река иссякает быстрее всех остальных.
«О чем он пожалел бы, вспомнив вчерашний день, если б сегодня ему поставили такой диагноз, как у Гели? – пыталась угадать Аля, не замечая того, что слишком откровенно разглядывает старичка, то и дело поддергивающего пижамные штаны. – О чем я сама пожалела бы? Я знаю… О господи, как страшно даже думать об этом! Я пожалела бы… Я сейчас жалею о том, как мало времени провела вчера с Линнеем. Я еще не знала, что это в последний раз… Стоп. Значит, я уже все решила? А что тут решать? По-другому и быть не может…»
Ее сердце сбивчиво отстукивало два такта – Лин-ней… Лин-ней… Альке то и дело казалось: стоит ей определенно сказать себе: да, я решилась! – и это двусложное биение тотчас затихнет. Совсем. Как, бывает, умирает в утробе нежеланный ребенок, чувствуя, что душою мать уже отказалась от него.
Альке внезапно вспомнилось, как они лепили пельмени к двадцатилетию Гели. Полуодетая именинница время от времени промелькивала на кухне, одаряя добровольных рабынь счастливой улыбкой, и никто из подруг даже не думал роптать. Тогда-то мать Гели и шепнула Альке с растроганностью, которая теперь казалась чудовищной: «Какая красавица выросла, а? Веришь, а ведь я ее не хотела… Чего только не перепробовала, чтобы вытравить. Даже свечку в церкви ставила, чтоб Бог прибрал, пока не родилась. Тайком в церковь ходила, тогда ж это не одобрялось…»
«Почему?» – обомлела Алька, забыв защипнуть край пельменя.
«Так ведь социализм был…»
«Да нет! Почему вы ее так не хотели?»
Дряблые складочки возле губ напряглись и расползлись в смущенной улыбке: «Да я больше не ее, а замуж не хотела. Парень-то у меня другой был, я его с армии ждала. А этот так… Случайно. Черт попутал! Но ничего. Прожили жизнь, и слава богу!»