Юлия Лавряшина – Весенняя вестница (страница 13)
С трудом освоившись с тем, что мир может измениться так легко, по-житейски, Аля со страхом спросила: «А Геля об этом знает?» Ее мать не сразу и вспомнила: «Да вроде я не говорила… Неловко как-то!» – «И не говорите!» Та удивилась: «Думаешь, обидится? Да ну… Это ж и не Геля тогда еще была, а так… червячок какой-то…»
Альке тогда хотелось сказать так много – она потерялась в гневном потоке взявшихся ниоткуда слов. Хотелось бросить их скопом в лицо женщине, показавшейся ей чудовищем, но она лишь тоскливо повторила: «Не говорите…»
Добравшись, наконец, до трубки, она заказала Митину машину и отошла к стеклянным дверям. Здесь оказалось еще холоднее, чем у телефона, зато можно было повернуться ко всем спиной, не опасаясь, что это будет выглядеть слишком демонстративно. Алька обхватила плечи, чтобы совсем не замерзнуть, и стала смотреть на дорогу, будто от этого брат мог приехать быстрее.
«Если б он знал, кто его зовет, то примчался бы, сшибая светофоры», – подумала она о Мите и, не заметив того, улыбнулась.
Они были близнецами, и он даже родился чуть раньше, но Аля всегда чувствовала себя старшей. Может, потому что с детства умела воспринимать весь мир, как радость, подаренную нам на короткое время. Никто ее этому не учил, ведь отец ушел от них, когда Алька была еще совсем девчонкой, а мать все годы до второго брака, а после него с удвоенной силой, проклинала и всех мужчин, и «разлучниц», и землю, по которой они ходят. В этом Митя был больше похож на нее, но он злился на жизнь за свой нос, который действительно непонятно откуда взялся: ни у кого в родне такого не было. Этот нос загораживал от него всю красоту мира, с которым он то и дело вступал в бой по разным пустякам. И, конечно, всегда проигрывал…
Ей вспомнилось, как три года подряд Митя отправлялся летом в Москву поступать в МГИМО, потому что на меньшее был не согласен. Всем, до последнего соседского мальчишки, было ясно: просочиться в этот вуз парню из Сибири, да еще и с «четверками» в аттестате, невозможно. Однако Митя ничего не хотел слышать. Аля догадывалась – он бьется головой о стену только ради Гели, и молилась, чтоб у него все получилось, хотя и не верила в это.
Величественная вершина осталась неприступна, и Митя вернулся домой в третий раз, перестав верить в себя окончательно. В армию его не взяли из-за плоскостопия, и это тоже казалось ему унизительным, хотя любой на Митином месте прыгал бы от счастья. Алька пыталась доказать ему это, но брат только сердито щурился и твердил: «Тебе бы так… Вот тебе бы так…»
Но Митя вовсе не был злобным карликом, а улыбка у него была застенчивой, как у приютского мальчишки, которого впервые погладили по голове. Аля подозревала: если б Митя, наконец, нашел то единственное, что, по его же мнению, оправдывало бы его существование, наверняка вывернулся бы наизнанку, лишь бы оправдать свое неведомое предназначение.
Ей вдруг пришла в голову на первый взгляд дикая, но в глубине своей правильная мысль: если б Геля заранее знала, что ее ждет, Алька уговорила бы ее родить от Мити. Тогда он разбудил бы наконец свои дремлющие жизненные силы и вырастил ребенка в любви и достатке. Ради самого себя ему лень было напрягаться, Альке же хватало одной любви, никакой достаток не был ей нужен.
Эта фантазия не показалась ей жестокой по отношению к Геле, ведь в этом случае после нее остался бы хоть маленький след. И стерег бы его верный человек. Для всех троих трагедия заключалась как раз в том, чего не желали замечать люди, пропускающие время между растопыренными пальцами: уже не успеть…
«Даже если б ребенок мог появиться за пару недель, и то поздно, – думала Алька, уже готовая расплакаться. – Сейчас он родился бы больным…»
Когда к крыльцу подошла апельсинового цвета Митина машина с черными брешами цифр на боку, Аля выскочила на мороз, не боясь простудиться, и закричала:
– Митя! Митька, скорее!
Он услышал ее и, не поверив своим глазам, перегнулся к противоположному стеклу. Его круглые глаза стали еще больше, а губы шевельнулись. Еще не выйдя из машины, он уже что-то спрашивал. Потом все же догадался выбраться наружу и побежал к сестре, даже не заперев дверцу.
– Ты что тут делаешь?!
Он затолкал ее назад в вестибюль и обеими руками вцепился в Алькины плечи:
– Ну?!
– Геля здесь, – ответила она уже спокойно, ругая себя за то, что, забывшись, напугала брата. – Да ничего страшного… Аппендикс удалили.
– А, я же говорил! – он торжествующе разулыбался. – А вы не верили, что это аппендицит. Так она теперь заштопанная? Может, будет поменьше задаваться?
Аля отвела глаза: «Бедный ты мой…» И засмеялась:
– Может быть.
Ей бы ляпнуть какую-нибудь пошлость, вроде: «Товар с брачком», чтобы Митя окончательно успокоился, ведь он лучше всех знал, что Аля не станет смеяться над настоящей бедой. И она пыталась себя заставить, вот только язык ни в какую не желал ее слушаться.
Но Митя и так не выглядел встревоженным, ведь он не мог припомнить случая, когда сестра его обманывала, и принял ее слова на веру… Исподволь разглядывая его смеющееся лицо и перебрасываясь обычными фразами, Аля думала: «Неужели ему никогда не приходило в голову, что ее так же легко потерять, как и любого другого человека? Потерять, даже не получив… Неужели я так же потеряю Линнея? Господи, ну почему я такая?! Почему снова думаю о нем, когда Геля… Геля…»
– Эй, что случилось? – Митя пристально вгляделся в ее лицо. – Что-то не так? Ты мне все сказала? Алька! Я же все равно узнаю!
Она с трудом выдавила очередную ложь:
– У нее был перитонит. Операция очень тяжелая… Долго делали. А она домой просится. К нам…
– К нам?! – он так и просиял. – Правда? Так пошли за ней! Это здорово. Ей, наверное, отлежаться надо?
– Надо. С месяц.
– Месяц? Вот здорово!
Чтобы у него не возникало больше вопросов, Аля пояснила:
– Маму она не хочет обременять, а я целый день буду рядом.
Митя с готовностью вызвался:
– Я могу взять за свой счет.
– Нет, не надо, – испуганно вскинулась она. – Геле же отдыхать нужно будет! А ты разве дашь…
У них и так оставалось слишком мало времени для того, что задумала Алька. Теперь присутствие брата могло помешать еще больше, чем когда она сама отправлялась к Линнею.
Внутри нее все болезненно сжалось, едва она произнесла его имя. Она поднималась рядом с братом на второй этаж, на ходу объясняя, что Геле еще нельзя вставать, и нужно будет ее каким-то образом спустить вниз, а сама в каждой тени видела осунувшееся лицо Линнея. То лицо, на которое Аля могла бы, не отрываясь, смотреть всю жизнь и молиться, как на образ… Лицо, проступавшее даже поверх правильных черт Гели…
«Разве я смогу от него отказаться?!» – Альке хотелось закричать об этом так, чтобы Геля услышала и сделала бы это прежде нее. Но она знала, что не имеет на это права. Это был ее замысел, о котором Геля даже не подозревала, и Але в одиночку предстояло пережить последствия.
– Куда в верхней одежде? – крикнул им вслед резкий женский голос, но Митя даже не обернулся, только на ходу стянул куртку.
– Митька, а ты потолстел, – вдруг обнаружила Аля. – Нет, не потолстел… Поздоровел как-то!
«Вчера я не могла этого увидеть…»
– Я подкачался, – смущенно признался он. – У нас там есть небольшой зальчик. Я решил попробовать.
Алька с уважением тронула его руку возле плеча:
– Помогло. Действительно, заметно!
Он повел головой, как одноглазая птица:
– Может, она тоже заметит? Хотя утром она видела меня и ничего не сказала.
– Конечно, заметит! Утром она просто спросонья была, – заверила Алька, не покривив душой, потому что сегодняшняя Геля действительно не могла не заметить.
«Горе открывает нам глаза, – обнаружила она с обидой. – Почему так? Почему человек видит лучше, только оглядываясь назад? Она ведь уже не с нами… Мы уже ее прожитая жизнь. Митька – ее несостоявшаяся жизнь».
– Что-то ты мне не нравишься, – с подозрением пробормотал он, заглядывая сестре в лицо. – Какая-то ты потухшая…
Аля опять попыталась оправдаться:
– Думаешь, я не расстроилась за нее? Она ведь намучилась. А мы даже не знали.
– Они могли бы позвонить и до операции!
– Она забыла у нас мобильник… А это же была срочная операция. Перитонит, он ведь не ждет… Ей было больно.
Он вяло согласился:
– Ну да, я понимаю…
«Что-то почуял, – решила она со страхом. – Нужно получше следить за своей физиономией».
Заглянув первой, Аля разрешила ему пройти в палату, где сразу воцарилась испуганная тишина. Никогда еще Митино появление не вызывало такого эффекта, отметила Алька, покосившись на него. Он не заметил ее взгляда, оцепеневший то ли от присутствия Гели, к которому никак не мог привыкнуть столько лет, то ли от вызванной им самим тишины.
Беспечный голос Ангелины прошелся по ней и легко раскроил надвое:
– А вот и мое любимое такси! Наконец-то… Я уж решила, что вы про меня забыли.
Она помнила, что перед этим смотрела какой-то фильм… Митька поставил, не сказав названия, а начало Геля пропустила, сосредоточенная на новом для себя положении больной. Не просто больной – умирающей. От этого слова хотелось отмахнуться, как от злой осы, которая все равно исхитрится и ужалит, но есть надежда хоть чуть-чуть оттянуть этот момент.
Фантастика оказалась печальной. Если б Митя знал правду, то, конечно, раздобыл бы какую-нибудь комедию. Но от него уже второй день все скрывали, а он – простая душа! – даже не удивлялся тому, зачем сестра так упорно учится ставить уколы.