Юлия Лавряшина – Весенняя вестница (страница 11)
Она подумала об этом уже без ужаса, который сначала скрутил ее ледяным жгутом, а потом нехотя сжался и нетающим холодом застыл где-то в животе. Там, где у Гели поселился прожорливый зверь.
Врач вдруг спросил о том, что не могло его интересовать:
– А кто будет за ней ухаживать?
Мгновенно забыв о брате, Алька уставилась на доктора с таким изумлением, будто он все знал о них с Гелей, но все равно позволял себе сомневаться:
– Я, конечно!
– Вы умеете ставить уколы? – терпеливо уточнил он.
– А надо? – растерялась Аля. – Ну да, конечно… Я… Я научусь. Вообще-то, у меня твердая рука.
Не разделив ее уверенности, врач скептически дернул красивым ртом:
– А деньги? Лекарства нынче, сами знаете…
– У нее есть деньги, – вспомнила Алька. – Она собиралась купить квартиру…
Теперь она не чувствовала даже отчаяния. Если б Аля сама не слышала своего голоса, то решила бы, что все в ней тоже омертвело. К ее облегчению, врач не выдал в ответ трагической пошлости, вроде: «Вот тебе и квартира – в ином мире…» Вместо этого он поинтересовался вполне деловым тоном:
– Тогда, может, есть смысл подумать о хосписе?
У Альки отнялся язык. Прикусив его, чтобы почувствовать, она еле слышно сказала:
– Вы с ума сошли…
– Да не геройствуйте вы! – сердито отозвался он. – Вы ведь понятия не имеете, что значит ухаживать за онкологическими больными. Приступ может начаться в любой момент… Вы сможете находиться возле нее днем и ночью?
– Да. Смогу.
Он неожиданно сдался:
– Ну хорошо, делайте, как знаете… Но имейте в виду, что в нашем городе есть хоспис. Очень неплохой, кстати. У них имеется все необходимое, так что… Ваше дело, конечно.
– Спасибо, – через силу выдавила Аля.
Она понимала, сказать это было необходимо, хотя такого рода забота все еще казалась ей оскорбительной. Правда, на какой-то миг, абстрагировавшись от себя и Гели, признала: для большинства людей в подобном положении хоспис – это благословенный выход. Алька даже подумала, что сама она, без сомнения, предпочла бы оказаться там, чем свалить на Митю или на маму такой груз.
– Я зайду к ней?
Облегчение от того, что разговор, наконец, закончен, сделало взгляд доктора из синего светло-голубым. Теперь, когда все выяснилось, он мог смотреть ей в глаза, и Аля, наконец, разглядела, как много у него морщин. Совсем не веселых.
«Как у Линнея, – у нее жалобно дрогнуло сердце. – Он тоже доктор… Когда я теперь увижу его?»
До сих пор мысль о нем не приходила ей в голову. Алька вся, целиком, была заполнена Гелей, ее болью, и только сейчас поняла, что именно это испытание станет для нее самым сложным – невозможность увидеть Линнея.
«Я должна быть при ней днем и ночью, – припомнила она и постаралась собрать все свое мужество. – Ничего. В конце концов, Геля реальный человек, а Линней – только моя фантазия».
Ей не хотелось сейчас вспоминать собственные слова о том, что места, которые появляются на ее холстах, существуют где-то на самом деле. Просто ей разрешено проникать туда… Из этого вполне естественно вытекало: и Линней может где-то существовать, не случайно же во время ночных путешествий она видит его таким живым. С похожими морщинками у глаз и особенным голосом…
Отстраненно простившись с доктором, Аля подошла к указанной им палате и только у двери спохватилась, что не спросила главное: знает ли Геля? Она быстро оглянулась, но врача уже не было видно, впускать же в душу кого-нибудь еще у Альки уже не было сил. Неслышно вздохнув, она растянула в улыбке губы – не особенно широко, чтоб это не резало глаз нарочитостью, и приоткрыла дверь.
В палате было четыре кровати, но Геля лежала на первой от двери, и потому на остальных Аля уже и не взглянула. Она тихонько приблизилась, хотя Геля не спала, и, пододвинув стул, села рядом с ней. Тот момент, которого Алька боялась больше всего – первый взгляд глаза в глаза – уже миновал, и теперь она смогла вздохнуть поглубже. Они смотрели друг на друга тысячи раз, но теперь это было совсем иначе. Обе понимали это и старались помочь одна другой.
Геля негромко сказала:
– Мне уже все сообщили, так что не ломай комедию. Можешь не улыбаться, это ни к чему. У меня было два часа, чтобы с этим сжиться. Вот с кем я теперь обречена на совместную жизнь…
Она зло усмехнулась:
– Анекдот, правда? Хотели отрезать аппендикс, вспороли мне брюхо, а там – на тебе! Всю печенку сожрал рак… Вот, оказывается, от чего я сбросила восемь килограммов. А думала: работа изматывает. Еще радовалась, что на диете сидеть не приходится…
– И у тебя ничего не болело? – осторожно спросила Аля, не представляя, как найти верный тон, не похожий ни на поскуливание, ни на ржанье.
– Да болело! Но ты же знаешь: если женщина просыпается утром, и у нее ничего не болит, значит, она умерла. Я еще жива, как видишь…
– Конечно.
– Они говорят: месяц остался, – у Гели жалобно сорвался голос. – Вот чего я еще не могу понять… Неужели месяц? Я всегда считала, что врачи о таком вообще не говорят.
Она крепко стиснула пальцами край пододеяльника. «Ей хочется заплакать, – догадалась Аля, – но здесь слишком много народа».
Ни на кого не глядя, она перетащила стул на другую сторону и села так, чтобы закрыть собой Гелю. У той сейчас же перекосилось лицо, будто она только этого и ждала, но не смела попросить. Закинув руку, Геля прижала ее к глазам, выставив острый, гладкий локоть.
«А ведь она действительно сильно похудела… Как же я ничего не заметила?» – Але хотелось в отместку куснуть себя до крови, но она понимала: это выглядело бы дико.
Сгорбившись, она молча сидела рядом, совершенно не зная, что ей делать и о чем говорить. Геля сама прошептала, срываясь на каждом слове:
– Ты не бери в голову… Что тут скажешь? Я и сама не знала бы, что сказать… А ведь это моя чертова профессия! Просто посиди со мной. Мне легче, когда ты тут.
– Завтра мне разрешили тебя… увезти, – Алька едва не сказала «забрать», но это слово было таким мертвым – она сама ужаснулась ему.
Геля спохватилась:
– Маме не говори! – она ладонью вытерла глаза. – Пусть хоть этот месяц поживет спокойно. Ей потом хватит… Отца вынести бы с его артритом.
– Она же будет тебя искать…
– Я позвоню, – с обычной находчивостью отозвалась Геля. – Скажу, что улетаю на Канары. Горящая путевка. Она знает, что у нас набирали группу радиослушателей, которые… которые… выиграли…
У нее опять затряслись мокрые губы, всегда такие яркие, не знающие помады, а сейчас – синеватые. Не выдержав этого, Аля взяла ее руку и прижала к щеке.
– И знаешь что, – слегка успокоившись, снова заговорила Геля, – Митьке тоже лучше ничего не знать. Давай скажем ему, что операция была тяжелой… Что этот проклятый аппендикс лопнул…
– Как раз аппендикс ни в чем не виноват, – пробормотала Аля.
– Да! – она засмеялась, опять растирая слезы. – Вот уж точно… Договорились? Я и так Митьку измучила, я же понимаю. Хотя, что я могла поделать?
– Ничего. Он тоже это понимает. Он же видит, где ты, а где он, – Аля указала сперва на потолок, потом на пол.
Геля мрачно подтвердила:
– Именно там я скоро и буду.
– Ну я же не об этом! Ты звонила на радио?
– В прямой эфир… Передала привет своей печенке и заказала песенку… За меня позвонили. Конечно, в подробности не посвящали. Хотя от них-то скрывать незачем. Они, конечно, ужаснутся, но убиваться не будут, уж поверь. У нас хорошие ребята, но это ведь не друзья. Только вы с Митькой… А если уж совсем честно, только ты. Знаешь такую песенку? Красивая песенка… Тебе кто-нибудь говорил когда-нибудь: «Только ты…»?
Але и вспоминать не требовалось:
– Никто.
– И мне никто, – бесстрастно заметила Геля. – Я всегда думала, что это впереди. Что разумнее строить свою жизнь по западному образцу: сперва карьеру сделать, квартиру купить, а потом уже семьей обзаводиться. А вот, оказывается, можно и опоздать… Жизнь-то уже и кончилась…
– Еще нет.
– Да, конечно, – она горько усмехнулась, – лежа на диване в твоей каморке, я успею пережить единственную великую любовь… Что ты так смотришь?
Але захотелось вскочить и пробежаться по палате – так мощно взорвалась внутри нее подспудно вызревшая идея.
– Ты что это? – с подозрением спросила Геля. – У тебя глаза какие-то шальные стали.
«Но ведь это может быть только Линней, – в тот же момент поняла Алька. – Никого лучше и быть не может… Как же так… Линней?!»
Ей стало так больно, что захотелось тоже забраться в постель и свернуться клубочком, бормоча только одно: «Нет-нет-нет». Она пыталась уговорить себя: «Не торопись. Нужно подумать… Может, и не надо этого делать».
Но она уже знала, что надо. И торопиться тоже надо. Ведь месяц – это всего-навсего тридцать дней. А может, и того меньше… Для единственной великой любви – непозволительно короткий срок.