Юлия Лавряшина – Весенняя вестница (страница 7)

Аля увидела, как Линней поморщился, но перебивать старика не стал. Это сделал Жок, который не был особенно обременен знанием этикета. Хмуро оглядев всех, он напористо проговорил:

– Линней тогда сам не свой был от горя. Куда ему с малышом? А тот, брат его, значит, все твердил: семья нужна, семья…

Линней решительно остановил:

– Ну ладно, хватит. Как бы там ни было, Крон вырос, и теперь нам всем предстоит от него настрадаться. Если, конечно, он сам не оставит эту затею с покупкой прибрежной полосы.

Один из рыбаков выкрикнул так остервенело, будто Крон тоже присутствовал при разговоре:

– Это наша земля! Поселок стоит на ней уже лет двести, никак не меньше.

Линней согласно кивнул:

– Это верно. Только фактически эта земля такая же федеральная собственность, как и весь остров. И решение о ее продаже может принять только губернатор. То есть отец Крона. Думаете, он ему откажет?

Светловолосый парень с веселым лицом, блестевшим так, будто к коже прилипли рыбьи чешуйки, навалившись на стол, жадно спросил:

– А как это Крон так враз разбогател?

– Никто не знает, – ответил тот, что сидел спиной к окну, и чья куртка потрескивала на плечах. – Может, кого ограбил…

– С него станется…

– Не будем говорить о том, чего не знаем, – строго заметил Линней.

Аля подумала, что ему все же неприятно выслушивать гадости о своем сыне, насколько бы условной ни была близость между ними. Ей захотелось увидеть Крона, о существовании которого она до этого дня и не догадывалась, хотя с первого же взгляда поняла: Линней носит в себе какую-то боль.

Каждый раз, оказываясь в этом поселке, Алька пристально всматривалась в лица людей, пытаясь угадать: кто из них ранил Линнея? Но Крона она ни разу не видела, и где искать его, не знала. Оставалось надеяться, что, как всегда, все произойдет само собой. Стоит ей только очень захотеть…

Правда, Альке уже заранее было жаль тратить на Крона те часы, в которые она могла бы любоваться его отцом.

Мысль о том, что Крон может оказаться похож на него, казалась ей оскорбительной. Никто в мире не мог походить на Линнея, сказала она себе. Любимый человек всегда уникален. Он может иметь те же формы тела, как у миллионов других людей, тот же цвет глаз и длину волос, но все это лишь незначащие детали, ведь совсем не эти внешние признаки делают его – любимым. Все объясняется тем, что где-то внутри его существа спрятан тот невидимый магнит, который притягивается с твоим собственным. А все остальные – отталкиваются, хотя на взгляд они неотличимы.

Изменить это положение вещей невозможно, так создала природа. Ее можно подправить на свой вкус, но при этом теряется главное, что в человеческих отношениях не менее ценно, чем в заповедном лесу, – естественность. И должно так же бережно охраняться.

– Видать, он клад нашел, – предположил старик, внимательно разглядывая свои темные, сухие пальцы. Альке были видны маленькие, болезненные трещинки на сгибах.

Линней вздрогнул и посмотрел на него с замешательством:

– Об этом я не подумал…

Вопросительная тишина, нависшая над столом, требовала пояснения, и он нехотя пояснил:

– Сана умела находить места, где зарыты клады. В старину наш остров частенько навещали пираты…

Старый рыбак сокрушенно покачал головой:

– Жаль, что мы тогда не додумались попросить ее отыскать побольше сокровищ и выкупить землю под нашим поселком. Док, она не передала тебе свои секреты?

– Нет, – с сожалением причмокнув, отозвался Линней. – По-моему, их и нельзя было передать. Это было внутри нее. Какое-то чутье… Валявшиеся на дороге монетки она угадывала шагов за двадцать. Может, Крон тоже родился с этим?

И воскликнул с раскаянием, от которого Алька сжалась в комок:

– Я совсем ничего о нем не знаю!

Громко отодвинув тяжелый табурет, Линней шагнул к окну, но не к тому, за которым стояла Аля, а к соседнему. Она скользнула за ним следом и замерла чуть сбоку, с беспомощным состраданием наблюдая, как подергивается от пробившейся боли его лицо.

– Может, я справился бы, – сказал Линней так тихо, что кроме нее никто и не услышал. – Вдруг я сумел бы вырастить его в одиночку? Ну да, мне было всего девятнадцать лет… Ну и что? Я просто струсил, а теперь за это должен расплачиваться весь поселок.

Это он прошептал уже совсем неслышно, но слова Жока прозвучали как бы ответом:

– При чем тут ты, Линней? Ты не виноват. И не мучай себя понапрасну… Слышь, что говорю?

Но доктор не услышал, Алька же теперь не видела никого, кроме него. Линней стоял в каком-то шаге от нее, а створки окна были открыты. Стоило податься чуть вперед и протянуть руку…

– Я все жду тебя, – вдруг шепнул он с тоской, и глаза у него стали совсем больные.

«Кого?!» – Аля отдернула уже потянувшуюся руку.

– Может, ты мне поможешь…

Линней глядел на море, которое казалось почти черным, потому что солнце садилось с обратной стороны острова. Если б Алька решила подвинуться чуть влево, то вышло бы так, будто он смотрит на нее. Взгляд у него был тоскливым, а все лицо казалось измученным и стареющим прямо на глазах.

«Ему и сейчас тяжело справляться с этим в одиночку, – догадалась она. – Линней из тех людей, которые могут жить в одиночестве, но не перестают страдать от него… Как бы мне остаться здесь? Как же это сделать?! Я помогла бы ему… Я сделала бы для него что угодно…»

Ее вдруг пронзило: здесь уже село солнце, значит, в той жизни оно скоро встанет.

– Кого ты ждешь? – прошептала она, еще не собравшись с силами, чтобы оттолкнуться от желтой стены его дома и вернуться в свой бесцветный мир. – Может, меня?

Но в тот же момент Аля вспомнила, какое у нее обыкновенное скуластое лицо, и вздернутый нос, в котором нет и намека на изящность, и тусклые русые волосы. Такой мужчина, как Линней, не мог увидеть такую девушку, даже если б ей удалось совсем перебраться в этот мир. Он попросту не заметил бы ее…

Виновато улыбнувшись, Алька отступила от окна, потом повернулась и пошла прочь. Туда, к берегу, который был нарисован ею самой. Она оглянулась только раз: Линней все еще стоял у окна, вцепившись в раму, и смотрел в ее сторону. Будто бы ей вслед… Аля зажмурилась и до того стиснула зубы, что справа жалобно хрустнуло.

«Ну и черт с ним, с этим зубом! – с ненавистью подумала она, все ускоряя шаг. – Зачем он мне? Мне ничто не нужно во мне самой. Все, что необходимо мне в жизни, заключено в теле Линнея. Только он этого никогда не узнает… И не отдаст».

Но зуб не треснул, выдержал. Алька обнаружила это уже в мастерской, с трудом поднявшись с пола. Даже не обернувшись к холсту, она добралась до дивана, где, закинув за голову красивые длинные руки, спала Геля. Повернувшись к ней спиной, чтобы не разбудить взглядом, Аля уставилась на стеллаж с красками, где все банки стояли вроде бы в беспорядке, на самом же деле каждая занимала свое определенное место.

«Я так и не научилась рисовать лица, – подумала она с сожалением. – Но если б и умела… Разве я решилась бы сделать его портрет? Как я объяснила бы – кто это? О, мой милый… Когда я думаю о тебе, у меня начинает так болеть сердце, что, кажется, лучше б оно совсем остановилось. Как же страшно, что мы существуем с тобой в разных мирах, и они соприкасаются только через мою любовь. Я знаю: ты есть. Я знаю, какой ты. А ты даже не подозреваешь о моем существовании. Тебе больше известно о любой песчинке у тебя под ногами. Ты видишь ее… Мне бы превратиться в такую песчинку… Все равно я значу не больше. Я уцепилась бы за твой ботинок, и ты принес бы меня в свой дом. Я закатилась бы в самый угол, чтоб никто до меня не добрался даже самым узким веником, и слушала бы, как ты ходишь, как смеешься, как разговариваешь с людьми, что им советуешь… Это такое наслаждение – слушать твой голос. Он один такой. Ни у кого нет даже похожего. Я специально ходила по улицам и вслушивалась в голоса – твой не спутаешь ни с чьим. И твои глаза не спутаешь ни с чьими… Если б я могла нарисовать их, чтоб наконец почувствовать на себе их взгляд! Но разве можно показывать тебя кому-нибудь? Ты настолько необыкновенный человек, что в тебя сразу же влюбятся… Хотя кто? Кто увидит этот портрет здесь, у меня? Геля?»

Ее передернуло от ужаса: «Нет, только не Геля! Только не такой выбор. Этого я уж точно не переживу… Хотя, говорят, человек способен пережить что угодно. Вот только испытывать на себе не хочется… Я не буду его рисовать. Я никому его не покажу…»

Перед сном Геля успела подумать: «Никто из духов не захотел с нами общаться… Это плохо?»

Она никогда не была суеверна, так, сплевывала для порядка через левое плечо или бралась за пуговицу, если перед ней успевала прошмыгнуть черная кошка. Но все это, конечно, было не всерьез, скорее, относилось к разряду выработанных годами автоматизмов, как навсегда закрепляется привычка мыть руки перед едой.

Сейчас же все ее тело покалывало от холодного страха, поднимавшегося прямо из живота, где с недавнего времени поселилась чужая, не связанная с ней самой боль. Она была не такой уж и сильной, но почему-то пугала Гелю, не привыкшую к боли вообще: у нее были здоровые зубы, она ничего себе не ломала и не рожала, откуда ей знать боль?

И Геля ощущала ее, как враждебное существо, внедрившееся в самый центр ее организма, подобно бомбе, которая в каком бы месте ни рванула, всегда оказывается в эпицентре взрыва. Геля пыталась думать об этом с иронией и даже припоминала, сколько лет вообще не заглядывала в поликлинику («Где она хоть находится?!»), но почему-то было не до смеха.