Юлия Лавряшина – Город надежды (страница 9)

– Так что стало с той птицей?

– Она полетела, – уверенно ответил Илья. – Когда я засыпал, то видел землю с высоты. Мне хотелось облететь все страны и заглянуть во все окна. Вот это у меня не вышло! – Он без сожаления рассмеялся. – Но главное, что я взлетел. Брат мне помог.

– Чем? – быстро спросила я, надеясь услышать подсказку.

– Он придал мне уверенности в себе. Это было единственным, чего мне не хватало. Он заставил меня поверить, что я смогу взлететь… В нашей комнатке я чувствовал себя как в клетке. Меня, конечно, не мучило постоянно, как бы оттуда вырваться, – я был нормальным мальчишкой… Нет! – вскричал он, отодвинувшись от меня. – Зачем я вас-то в это посвящаю?!

В ответ я сказала:

– А я хотела стать конем.

Илья поперхнулся водкой:

– Кем?!

– Конем. Наверное, потому что была тихой домашней девочкой. Я представляла, как скачу по огромному полю, и оно, поросшее ковылем, все колышется. И ветер навстречу. И где-то впереди прохладная река. И я свободна…

Он весело подхватил:

– А над конем парит птица невиданной красоты. И земля принадлежит им двоим. А слившись, они превращаются в Пегаса… Бред собачий, ей-богу! Я уже совсем пьяный…

Помотав головой, Илья щелкнул пальцем по коробке:

– Ешьте же, они не отравленные.

– Я съела бы и отравленные, – пробормотала я и поняла, как откровенно это прозвучало.

Переждав, пока я отшуршу фантиком, Илья невозмутимо спросил:

– Потому что я подарил?

Понимая, что попалась, как шестнадцатилетняя девчонка, я чуть заметно кивнула.

Тогда он спросил:

– Любишь меня, да?

Меня бросило в жар, хотя в его голосе не было ни издевки, ни торжества. Направленная на него любовь была естественна для Ильи, как лучи солнца, которые не могут пройти мимо, если оно появилось над горизонтом.

– Да, – произнесла я, не услышав своего голоса.

Сколько слышал он этих односложных признаний, вмещавших сотни ночей, невыносимых до боли в животе, и столько же дней, заполненных одной лишь безнадежностью, которая перетекала из весны в лето, и так до бесконечности? Я строила Город надежды, а сама не верила, что она может обронить в мою ладонь хоть перышко со своего крыла.

– Получается, это тебя вытянуло? – спокойно продолжил Илья, подливая себе водки.

– Да.

– А ты неразговорчива… Мне вот в последнее время тоже все чаще хочется помолчать. Но вокруг люди… Я боюсь показаться высокомерным. Человек ведь может подумать, что я пренебрегаю им, если не хочу разговаривать.

– Можете ничего не говорить, если так вам легче.

Но Илья вскинулся:

– Нет уж, я скажу! Я не желаю, чтоб наутро ты проклинала себя за то, что доверила мне свою тайну. Ты пришла ко мне и сказала все напрямик. Это вызывает во мне только уважение, ей-богу! Я не из тех людей, которые одни и те же душевные проявления в мужчинах называют настойчивостью, а в женщинах – навязчивостью. Половые признаки присущи ведь только телам… Вот когда мужчина допускает дамские ужимки… Такие фити-мити, знаешь? Или когда девушка кроет матом и сплевывает под ноги… Вот это действительно противно! А в чувствах мы все равны. По крайней мере, я так считаю, а тебе ведь мое мнение сейчас важно узнать? Ты умная девочка… Ты избавишь меня от необходимости объяснять очевидное?

Я растерянно спросила:

– Что объяснять?

– Ну… то, что ты влюбилась в свою мечту об идеальном мужчине, а я на самом деле совсем не такой… Это так глупо, ей-богу! Не то, что ты влюбилась, а то, что иногда это приходится объяснять.

– Не надо объяснять, – заверила я. – Только при чем тут идеал? Вы сегодня уже достаточно потрудились, чтобы разрушить все возможные идеалы. Но, даже если вы сейчас свалитесь под скамейку или вас вырвет прямо мне на плащ, это ничего не изменит.

Раздумывая, Илья слегка покачал головой, потом еще выпил и сунул в рот «Рафаэлло». Прожевав, он сказал вполне трезвым голосом:

– Слушай, мы уже пропустили все электрички… Пойдем, я устрою тебя на ночлег. У меня друг живет в двух шагах отсюда, переночуешь у него. Ты его не бойся… Он хоть и журналист, но вполне порядочный человек.

– Вы не любите журналистов?

– Я тех не люблю, кто пытается, унизив другого, показать, какой же он остроумный и эрудированный. А для этого не жаль и героя материала с землей сравнять… Вот от таких я держусь подальше. А Олег совсем другой, ей-богу! Я сразу понял, что интересен ему сам по себе, а не как очередная ступенька к вершине славы… Пойдем-пойдем, он уже не раз меня выручал!

Я мысленно закончила: «Когда ко мне являлись такие же влюбленные дурочки». Мне хотелось узнать, много ли их было, но я не могла спросить об этом без того, чтобы не навести Илью на мысль, что после можно будет так же рассказать кому-нибудь и обо мне.

Больше Илья не брал меня за руку. Да и теперь впору было вести его самого. Он то и дело спотыкался, налетая на нестриженые кусты, и надрывно смеялся.

– Я отвратителен, – неожиданно сказал он и остановился. – Ты правда любишь меня?

– Правда.

Если бы он прикоснулся ко мне хоть пальцем, я разрыдалась бы, но Илья только смотрел на меня, чуть покачиваясь и тяжело моргая.

– Странное у тебя лицо, – заметил он. – В толпе не обратишь внимания, а вот взгляд трудно оторвать. Так ты меня любишь?

– Зачем вы об этом спрашиваете?

Он опять рассмеялся:

– Не знаю! Нет, вру. Знаю, конечно. Мне чертовски приятно это слышать! Ты, наверное, думаешь, что мне каждый день в любви признаются? На самом деле я уже давным-давно этого не слышал, ей-богу! Все мои поклонницы куда-то испарились, когда ко мне привязалась эта болячка… Может, они как-то пронюхали, что я уже конченый человек? Слушай, а ты можешь произнести эти слова вслух, а?

Вобрав побольше воздуха, я вложила в одну фразу всю накопившуюся во мне тоску:

– Я люблю вас.

Помните, я говорила, что слова разжижают чувство? Именно это и произошло. Илья услышал просто слова, и на его полусонном лице выразилось такое разочарование, что я почувствовала себя обманщицей.

– Спасибо, – протянул он. – Вот я и услышал… Ну ладно, пойдем.

– Илья…

Он оглянулся:

– А? Пойдем-пойдем…

И опять повернулся ко мне спиной.

Не понимаю, как это произошло. Наверное, я слегка захмелела от его дыхания, но я вдруг ударила по широкой спине ладонью, прямо между лопатками, и заорала:

– Да я же действительно люблю вас!

Выгнувшись от боли, Илья издал короткий вопль и повернулся ко мне – потрясенный и даже протрезвевший. По крайней мере проснувшийся.

– Вот это что-то новенькое, – медленно проговорил он, разглядывая меня. – Так мне еще никто не признавался.

Я готова была сунуть голову в подаренную им коробку, которую прижимала к боку, лишь бы не встречаться с ним взглядом. А Илья ничем не желал облегчить мою участь. Он не шевелился, молчал и ждал, когда я посмотрю на него. Но лучше бы я этого не делала: даже в теплом свете фонаря его глаза показались холодными, как тот самый синий иней, про который в детстве мы пели песенку.

– Стыдно, да? – издеваясь надо мной, спросил он. – Это же надо – поднять руку на Илью Романова!

И вдруг добавил:

– Я дал бы вам медаль за храбрость. Неужели все на самом деле так серьезно? Что я могу для вас сделать, Ася? Вы же понимаете, если я проведу с вами эту ночь, потом вам будет еще хуже?

– Понимаю, – опять я перестала себя слышать. – Но это не важно… Пусть будет хуже… Потом…

Илья вдруг выхватил из кармана бутылку и с яростным рыком швырнул ее в фонарный столб. Звон прошил меня насквозь, а он еще и закричал, отступая:

– Чтоб ты спилась потом? Нет уж! Я не хочу брать такой грех на душу! Мне и без тебя в петлю хочется. А тут ты еще…

Он быстро отошел на несколько шагов, потом так же решительно вернулся и, опять схватив меня за руку, сильно дернул: