Юлия Лавряшина – Город надежды (страница 8)

Еще несколько секунд Илья все так же смотрел на меня, потом откинулся на спинку скамьи, заложив руки за голову, и громко простонал:

– О-о-о!

Что таил в себе этот возглас? Сожаление? Разочарование? Мое сердце колотилось, перебивая само себя, а мысли то и дело прерывались долгими паузами. Этот разнобой во мне был так похож на хмельное забытье, что я потеряла счет времени. Сколько я не пила? Сколько мы молчали? «Год», – гулко колотилось у меня в голове, но я никак не могла сообразить, к чему относится это короткое слово, вмещавшее целых триста шестьдесят пять дней.

Почему так скупы слова, содержащие в себе целую эпоху? Год, век, эра… Бесконечность не поддается пониманию обычного человека, которым чеканятся языковые формы. Долгий срок не так подавляет сознание, если его имя проскальзывает в разговоре легким выдохом… Может, мы пробыли на той скамейке столько, что успели смениться четыре сезона. Я готова была сидеть с ним рядом до старости, чтобы однажды обнаружить, что мы оба умерли. И не удивиться этому… Моя любовь с самого начала неприхотлива. Прикасаться к нему – это уже роскошь! Достаточно просто видеть и слышать. Но Илья провел меня по краешку счастья, погрузив мою руку в свою собственную. И, наверное, даже не обратил на это внимания.

– Слушайте, – вдруг очнулся он, – сколько времени? Мы сидим здесь уже целый час, ей-богу!

Час?! Год! Век… Пока я пыталась выудить часы из-под узкого манжета плаща, Илья удивленно произнес:

– Вы не научились колдовать там, в своей лесной чаще? Я будто спал с открытыми глазами… Что за чертовщина? Мне с собственной женой неловко сидеть рядом просто так, не разговаривая. А сейчас я даже не заметил этого.

– Вы же сами сказали: мы одной крови, – глупея от счастья, пробормотала я.

На самом деле это я была его крови. Сумасшедший донор, ты отдал крови столько, что вены ссохлись в левой руке. А ведь она ближе всего к сердцу… Что же будет с твоим сердцем?!

– Поедем со мной! – вырвалось у меня, и я едва не убежала, поняв, что произнесла эти слова вслух.

– Сейчас? – ничуть не удивившись, спросил он.

– Я глупость сказала…

– Это ничего, – продолжил Илья тем же тоном. – Уже столько умного наговорили без вас… Озвереть можно от такого количества умных мыслей! Вы в детстве не выписывали в тетрадку мудрые изречения?

Я призналась, что выписывала. Он расплылся в улыбке, как естествоиспытатель, довольный проведенным опытом. Потом поинтересовался, облегчило ли это мою жизнь.

– Вы ничего не знаете о моей жизни, – сказала я в надежде, что он примется расспрашивать.

Но Илья только заметил:

– Да и вы о моей не больше. Хоть я, по-вашему, и «живая легенда». Люди знают об известных мира сего лишь то, что те сами пожелают открыть. Если бы я не захотел… сам не пойму зачем… показать вам, что творится с моей рукой, вы никогда и не узнали бы, отчего у Ильи Романова случился творческий кризис.

– Спасибо, – сказала я, не представляя, что к этому добавить.

Он насмешливо отозвался:

– Вам спасибо! Вы вообще-то кто? Не врач? Ну, не нарколог, это мы уже выяснили… А вообще? Нет?

– У меня родители – врачи.

– А-а-а, – обрадовался Илья. – Теперь понятно. Значит, это наследственное.

– Что именно? – не поняла я.

Его рука обрисовала в воздухе овал:

– Печать милосердия на лице… Так, а вы-то чем занимаетесь?

Пришлось сознаваться:

– Я – строитель. Точнее, архитектор.

– Так вот почему вы строите этот Город надежды!

– Не поэтому… (Для тебя! Только для тебя!) Но да, я его спроектировала. Другой работы у меня к тому времени уже не было…

Илья только промычал что-то, и я догадалась: последних слов он не услышал. Поняв, что я заметила это, он виновато растянул губы и покаянно произнес:

– Отвратительно признаваться именно вам, но я сдохну сейчас, если не выпью. Вы не получите. Просто посидите со мной?

– Ладно.

Что я еще могла сказать? Он обрадовался и почти бегом направился к ларьку, коробка которого уныло светилась между домами. Едва поспевая за ним, я предупредила:

– Там вы не купите ничего хорошего!

Илья буркнул на ходу:

– Кто бы говорил! Вы-то должны понимать, что сейчас мне уже все равно.

– Это же ничего не исправит…

Он огрызнулся:

– Вот только без нравоучений! Я не глупее вас, уж поверьте.

– Я знаю! Но дело не в уме. Просто я уже прошла через это. И вы меня вытащили.

Он даже повеселел и остановился, не дойдя до ларька пары метров. Улыбнувшись, Илья оглядел меня с ног до головы, и я сразу по-новому почувствовала свое тело. Оно было нескладным и тощим, а лицо слишком бледным. Его жена в сравнении со мной казалась экзотическим цветком.

– Слушайте, вы что, решили теперь вытащить меня? Дудки! Ничего у вас не выйдет. Меня только Бог и может спасти.

– Каким образом?

Неожиданно Илья рассердился и выкрикнул:

– Вдохновение послав! А как еще? Что может быть сильнее и чище этого? Только оно меня и вытянет.

– Оно не придет, пока вы пьете.

Мне показалось, он готов ударить меня. Может, так оно и было, но Илья удержал себя в руках. Не произнеся больше ни слова, он подошел к ларьку и наклонился к окошечку. Я отвернулась, чтобы не видеть, как он сует голову в петлю. Мне было стыдно за саму себя… Я так нянчила и пестовала свою великую любовь к этому человеку, а когда понадобилось просто помочь ему, то оказалась беспомощна. Его жажда подмяла и расплющила меня вместе со всеми моими невероятными чувствами. Илье смешно было даже слушать меня. «Кто бы говорил!» – воскликнул он и был прав. И вместе с тем не прав до самого основания, ведь только я и могла говорить об этом.

Нет, я не валялась в свое время в канавах и не попадала в вытрезвитель. Я пила в одиночку, сидя в маленькой комнате общежития, куда переселил меня бывший муж. Раньше она принадлежала женщине, на которой он женился, потому что она могла родить ему ребенка, а я нет. Они переселились в нашу квартиру, а мне доплатили за те метры, которых я лишилась. Я пропила все эти деньги. С работы меня уволили, а родителям я ничего не говорила. Мне уже было тридцать – не самый подходящий возраст, чтобы бегать за помощью к маме с папой. Да и чем они могли мне помочь? Устроить на лечение в наркологический центр? Это я могла бы сделать и сама, если бы захотела. Но я не хотела…

– Это вам, – раздался сзади голос Ильи.

Я обернулась и едва не расплакалась: он купил мне подарок. Он – мне. Даже мое изощренное воображение не поднималось до таких высот. А Илья смотрел на меня и улыбался: светло, как ангел, и порочно, как его падший собрат. Коробочка «Рафаэлло» белела в его руках волшебной рождественской шкатулкой, спаянной из ледяных ажурных пластинок. Я приняла бы ее, даже зная, что внутри маленьких кокосовых снежков – ядовитые ядра.

Я понимала, что должна сказать «спасибо», хоть и догадывалась – с его стороны это просто отвлекающий маневр. Но чувствовала: сейчас из моего горла может вырваться лишь сипение или бульканье. И потому только молча кивнула, взяв коробку.

Мы вернулись на ту же скамью, и я убедилась, что Илья еще не совсем потерян для трезвой жизни, ведь он купил пластиковый стаканчик. Были дни, когда я припадала прямо к горлышку бутылки. Осторожно сжав стакан двумя пальцами, он приподнял его и заупокойным голосом произнес:

– Отче Бах, иже еси в винной смеси. Да изопьется вино твое, да приидет царствие твое; да будет недоля твоя, яко же в зерни, и в кабаце. Вино наше насущное даждь нам днесь и остави нам кубки наши, яко и мы оставляем бражникам нашим…

– Во шкалики шкаликов. Опрокинь, – закончила я «Всепьянейшую литургию».

– А, знаете вагантов! – обрадовался Илья. – Ей-богу, с вами приятно иметь дело.

Выпив, он издал довольный стон и доверчиво поделился:

– Сейчас полечу… Вы уже видите? Нет, вряд ли…

– А что видите вы?

– Мальчишку. Он спит на кровати с металлической сеткой «валетом» со старшим братом. Им приходится спать вместе, потому что комната всего одна, а другую кровать занимают родители. Нет, мальчишка не спит! Он, как всегда, мечтает перед сном… Слушайте, почему я вам об этом рассказываю?

– О чем он мечтает?

Илья задумчиво посмотрел в пустой стакан, потом на меня, и я почувствовала, как он колеблется. И все же ответил:

– Стать птицей. Такой необыкновенной и красивой, чтобы все любили ее.

– Вас все любят.

– Да что вы! – печально откликнулся он. – Остановите на улице десяток прохожих, и девять из них не скажут вам, кто такой Илья Романов. Моя слава очень избирательна… Это огорчает мою жену. А меня радует, ей-богу! Я горжусь, что меня любят только умные люди. Вроде вас.

Я решилась опять повернуть его лицом к детству: