Юлия Лавряшина – Город надежды (страница 7)

Колеса громыхали на стыках, и сердце подпрыгивало вместе с ними. Оно сочилось страхом, мне казалось, я качусь к пропасти… Откроется дверь его квартиры, и я рухну в небытие. Ведь невозможно поверить в то, что я на самом деле пожму его руку. Буду разговаривать с ним. Спою ему песню о нем… В воображении я проделывала с ним и не такое, но кто из нас не летал среди звезд?

Руку ему я так и не пожала, ведь моя ладонь от волнения стала такой мокрой и холодной, что Илью передернуло бы от прикосновения. Голос обрел металлическое звучание, а фразы выходили как у скучной канцелярской крысы, которая в жизни не слышала его песен. Даже свой главный козырь – «Я живу в Городе надежды» – выложила таким тоном, что у самой свело скулы. Почему Илья заинтересовался этим – необъяснимо.

Каждую секунду я удивлялась тому, что еще жива и сердце работает ровно, точно существует отдельно от меня. Я же сама находилась в двух реальностях одновременно: в той, которую ночь за ночью выстраивало мое воображение, и в этой – отличавшейся деталями обстановки и одежды, но не моим состоянием, до того близким к обморочному, что приходилось держаться даже несколько вызывающе, лишь бы никто ничего не заметил.

Под «никто» я имею в виду прежде всего его жену, хотя и понимаю, как несправедлива. Эта женщина годами оберегала того, чью руку я готова была целовать, даже если бы он ударил меня по лицу. Его рука была священна уже тем, что рождала звуки, от которых могли бы заплакать и травы, и звери, если бы Господь наделил их умением плакать. Я мысленно говорила о его жене «никто» лишь потому, что ее никогда не было в моих фантазиях, и мне требовалось время, чтобы привыкнуть к ее существованию. Со всех сторон в меня заползали бытовые подробности их жизни, в те минуты казавшиеся ненужными, лишними. Теперь же я смакую каждую, высасывая тепло его пальцев: засушенный морской конек на книжной полке, глиняная мышка с огромными ушами, вишневая от старости роза в пивной бутылке – дань памяти Окуджаве, маленький картонный кораблик («У него есть ребенок?»).

Детей оказалось даже двое. Как в любой безупречной семье – мальчик и девочка. Я видела их только на фотографии, где Илья, сияющий, как тогда на сцене, держал обоих (совсем взрослых!) на коленях. Август они проводили в каком-то молодежном лагере. Я не стала спрашивать ни его названия, ни имен дочери и сына, чтобы Виктория не подумала, будто мне непременно нужно влезть в их жизнь до самого основания.

За ужином мы больше говорили о Городе надежды. Почему-то мне казалось, что любые слова застрянут в той рисовой каше, которую мы ели. Очень вкусной каше. Видимо, Илья чувствовал нечто подобное и никаких вопросов не задавал. Он вообще больше молчал, разглядывая размякшие крупинки так внимательно, словно читал по ним печальный рассказ о китайских сборщиках риса.

Мне показалось, жена его сидела как на иголках. Она то и дело спрашивала меня о чем-то, но ответов не слушала, и я чувствовала себя старой маразматичкой, разговаривающей с тишиной. Ее интересовали вещи, совершенно друг с другом не связанные, и она просто загоняла меня в тупик. Я подумала, что Виктории тоже не помешало бы пожить в нашем Городе надежды.

Это я и предложила, когда с кашей было покончено. Втайне я надеялась, что на ее уговоры Илья поддастся скорее, а мне было все равно, будет Виктория рядом или нет. Целый вечер смотреть на него сквозь пламя костра и слушать его голос – какой праздник жизни! Пусть поблизости порхает яркая бабочка, в сравнении с которой я – блеклый мотылек… Нам хватит одного огня и для жизни, и для смерти.

Но оказалось, предстоит еще больший праздник – Илья вызвался проводить меня до вокзала. Вика не выказала ни малейшего желания посетить наше поселение, а Илья только вяло пробормотал, что ему надо подумать. Я уже решила, будто все кончено и мне только остается вобрать его напоследок всеми порами, пропитаться теплом, запахом и жить этим, сколько Бог даст… Наверное, что-то изменилось в моем лице – Илья словно очнулся и торопливо заверил:

– Слушайте, я еще не сказал «нет»! Вы же понимаете, все не так просто…

Он часто повторяет: «Слушайте…» Это звучит скрытой мольбой: «Слушайте меня! Как мне жить, если вы перестанете меня слушать?!» Я слушала бы его вечность, лишь изредка вставляя какие-нибудь восклицания, чтобы он не забывал о моем присутствии. Так и было, пока мы шли с ним по незнакомому мне Красному Селу. Я пыталась запомнить его слова, но больше слушала голос – негромкий, певучий. Стал он таким со временем или был с самого детства?

Мне все хотелось выведать о нем, узнать имя матери, услышать первые стихи, просмотреть семейные альбомы, которые так раздражают обычных гостей. Я заполнила бы его детскими ликами свое бесплодное нутро и вынашивала бы бесконечно долго, оттягивая трагический момент отторжения от материнского тела. А потом я нянчила бы его, целомудренно касаясь губами только лба и щек. Фантазия может обрести плоть, если ты отдашь ей свою целиком. По-настоящему я ни с кем себя не делила – у меня не могло быть детей. Я принадлежала Илье от макушки до пяток. Только он об этом не знал…

Мы шли против ветра, и у меня все время слезились глаза. Редкие фонари проспекта расплывались желтыми пятнами, в которых лишь смутно угадывались очертания. Малознакомый прекрасный город погружался в ирреальность оттого, что по нему шел человек, никак с реальностью не связанный. Он этого и не подозревал, но был весь – каждым кровеносным сосудом, всеми мышцами – порождением моей фантазии. Разве Илья Романов существовал отдельно от меня? Даже если он ходил, ел, спал и занимался сексом, его не было на самом деле. Только моя любовь могла оживить его, ведь и первый человек был всего лишь куском глины до того, как Бог вдохнул в него любовь.

– Значит, вы просто живете там, и все? Я не совсем понимаю, ей-богу!

Илья застал меня врасплох. Я и забыла о своем Городе надежды. Забыла, что вообще существуют отдельные города. Была неделимая Земля, и мы шли по ней – единственный мужчина и созданная им женщина.

– Вот приезжайте и посмотрите, – предложила я, с трудом собрав разбежавшиеся мысли. – Нет, правда! Можете даже не петь, если не… хотите. Просто побудьте с нами.

Он остановился и посмотрел на меня, забавно подобрав в усмешке подбородок:

– Одного моего присутствия будет достаточно для исцеления страждущих? Слушайте, вы меня ни с кем не путаете? Меня зовут не Иисус.

Я из последних сил попыталась отшутиться:

– Не может быть! Значит, мне дали неправильный адрес…

– Ася, сколько вам лет? – вдруг спросил Илья. – Я знаю, бестактно об этом спрашивать, но мне это просто покоя не дает, ей-богу! Вы вроде и на школьницу не похожи и в то же время только год пишете песни…

– Мне тридцать два, – ответила я без запинки.

Его неловкий вопрос даже обрадовал меня. Любой интерес с его стороны – это уже было больше того, что я могла ожидать.

– Ага, – неопределенно произнес Илья.

– В тридцать два вы уже были знамениты…

Он поправил без малейшего смущения:

– Да что вы! Гораздо раньше. Я думал, вам меньше. Вы такая… худенькая. А слабой не кажетесь, вот что интересно! Жаль, что вы не захотели мне спеть… Я попробовал бы предсказать, когда вам предстоит хлебнуть той же радости.

– Когда рак на горе свистнет…

Это вырвалось само собой, от горечи, привкус которой я ощущала постоянно. Илья внезапно расхохотался, опять напугав меня своим смехом:

– Вот так?

И пронзительно свистнул одними губами. И тут в меня словно бес вселился. Или проснулся от резкого звука, а до той поры пребывал в оцепенении, скованный отчаянием от того, что вокзал надвигался слишком быстро, а я еще так мало узнала об Илье и совсем не насмотрелась.

– Нет, вот так! – выкрикнула я и, сунув в рот пальцы, свистнула, как учил нас отец, когда мы выбирались в лес. Наверное, ему хотелось иметь сыновей.

Зайдясь восторженным хохотом, Илья звонко хлопнул по ноге, потом издал долгую заливистую трель. И тотчас за углом отголоском возник вой милицейской сирены.

– Атас! – завопил Илья, совсем как мы в детстве, и, схватив меня за руку, бросился во двор.

Мы мчались в темноту, громко шлепая по лужам. Отзвук затихшего свиста еще звучал у меня в ушах, а в мыслях восторженно колотилось: «Его рука! Его пальцы! Его ладонь! Запомни их… Он сам взял меня за руку!» Наконец мы рухнули на скамью.

Отдышавшись, Илья повернулся ко мне:

– Ну как, вы еще не передумали везти к вашим алкоголикам пьющего хулигана?

– Не передумала, – ответила я, глядя ему в глаза.

Их невозможно описать с помощью обычных средств вроде слов. Вряд ли станет понятнее, если я скажу, что глаза у Ильи – как песня. Или как роман, который читаешь запоем, сколько бы страниц в нем ни было. Или как перевернутое небо, в которое падаешь и падаешь, хмелея от восторга.

– Зря, – сказал он, не отводя взгляда. – Зачем рисковать?

Я могла бы и на этот раз отшутиться какой-нибудь пошлостью вроде: «Кто не рискует…» Но передо мной были глаза Ильи, такие чистые, словно в его жизни не было ни греховных помыслов, ни тем более поступков. И я не смогла покривить душой перед этой чистотой. Но и сказать полную правду было невозможно.

– Я хочу рискнуть, – вот все, что мне удалось выговорить.