Юлия Лавряшина – Город надежды (страница 6)

– Я сразу это заметила. Когда вы из ванной вернулись… Вы там бутылку прячете? Водка не суррогатная?

– Нет, хорошая. Я прячу несколько за флягой с ацетоном.

Ему стало смешно. Час назад Илья и представить не мог, что способен вести подобный разговор с кем бы то ни было. Тем более с женщиной…

– Вам и сейчас хочется выпить?

– Ужасно. – Он громко вздохнул и усмехнулся. – Нельзя! Тогда станет заметно.

– И сейчас заметно. Ваша жена тоже догадалась.

– Она запах уловила… Слушайте, а что вы там делаете, в вашем Городе надежды? Как лечитесь?

Выпустив его расслабившуюся руку, Ася вздернула прямые плечи:

– Да никак. Все уже пробовали: и кодироваться, и лечиться. Каждый по-своему… Кому-то помогло. А там мы просто строим город. Поселение скорее… И каждый день пытаемся не пить. Всего один день. Можно ведь выдержать? Потом еще один. И еще.

– Это для меня не самая страшная проблема. – Илья сделал пальцами небрежный перебор.

– Вашу руку можно вылечить.

– Наверное, дело уже не в руке. Я соскользнул со своего стержня, вот что.

Подавшись к нему, Ася тихо спросила:

– А что было вашим стержнем?

Из кухни донесся звонкий Викин голос:

– Каша остывает!

Неловкость за жену разлилась по лицу проступающей сквозь кожу кровью. Резко поднявшись, Илья задел бедром Асино плечо и произнес отрывисто, пытаясь отделаться от желания исповедоваться ей до конца:

– Беседа окончена. Пора кашу есть.

– Каша – это хорошо. – В Асином голосе невозможно было различить усмешку. – Я и сама каждый день кашу варю. Нашим ребятам полезно. Когда организм восстанавливается, каша в самый раз.

Виновато улыбнувшись, Илья заговорил другим, ласкающим голосом, так хорошо известным его зрителям:

– Ваши пионеры избрали вас поварихой?

Он легонько подтолкнул Асю к кухне, положив руку между ее лопатками, и они испуганно сошлись, зажав его ладонь. У Ильи вырвался смешок:

– Оп-па! Поймала.

Дернув плечами, она едва слышно пробормотала:

– Извините.

– Не за что…

– Вы что-то… А, нет. Я не повариха. У нас вообще нет никаких обязанностей. Нет, правда! Каждый занимается тем, к чему больше душа лежит.

– Так у вас она лежит к кухне? – Илья продолжал насмешничать, уже усаживаясь за стол.

Сердито прищурившись, Вика громко перемешала масло в тарелке мужа:

– И что здесь плохого?

– Да ничего, – холодно отозвался он, еще не забыв, как жена прервала самый необычный в его жизни разговор. – Для кого-то и каша может стать смыслом жизни.

Уже успевшая устроиться напротив, Ася подняла глаза и посмотрела на него так, будто разглядывала то, что было в его мыслях на самом деле: «Я знаю, нет на земле женщины, для которой смыслом жизни стала бы каша. Но варить эту кашу для человека, в котором воплотился основной смысл Вселенского бытия, – для большинства стало делом жизни. Для мужчины варить. Для ребенка…»

Илья заставил себя выдержать этот взгляд: «Ну, если ты пытаешься угадывать мои мысли, тогда ответь-ка на это…» Его даже озноб пробрал, когда Ася сказала:

– Я варю кашу для всех сразу и никого в особенности. Просто никому не хочется этим заниматься. Но поесть-то они любят! – Она опять засмеялась, и серые глаза повеселели. – Оставь их без трехразового питания, и половина опять запьет.

Илья процедил:

– Я не запил бы из-за отсутствия каши.

– Откуда вы можете знать? – Голос у нее стал совсем мягким. – Вы ведь всегда получаете ее вовремя.

– Ну хорошо, – сдался он, – а если бы вас не оказалось в этой компании, они что, сидели бы голодными?

– Нет, конечно. Кто-то другой взял бы это на себя. Всегда ведь кому-то приходится выполнять самую нудную работу.

– Не думаю, что я стал бы делать это для посторонних…

– Ты-то, конечно, – буркнула Вика и пододвинула Асе плетеную хлебницу. – Ешьте-ешьте, с дороги же… Вы какие-нибудь лекарства принимаете?

Ответа Илья не услышал. Машинально перемешивая кашу, он пытался извлечь из памяти рамку, в которую естественно вписалось бы Асино лицо. Не давало покоя ощущение, что его разыгрывают и когда-то они действительно встречались с Асей, но об этом помнила только она. Перед ним, как в калейдоскопе, промелькнули, быстро сменяя друг друга, лица студенток обоих институтов, где он учился. Но Ася никак не могла быть одной из них: в тех вузах не было девочек-вундеркиндов.

«Что-то здесь не то, – размышлял он, удивляясь своей подозрительности. – Что-то кроется за ее желанием, чтобы я спел им у костра… Только вот как узнать? Если я начну пытать ее, она решит, будто у меня развивается паранойя на почве пьянства. Еще и намекнет Вике, что меня пора лечить… А той только идею подай! Ради меня она горы свернет. И не спросит: нужно ли мне это?»

– Мы лечимся, как древние люди, – соками земли, – услышал он Асин голос. – Видели бы вы это место! Левитан жил бы там безвылазно… Одним воздухом можно вылечиться. Весь мир красота вряд ли спасет, но некоторым из нас уже полегчало.

– И вам? – вмешался Илья.

– Мне сейчас так хорошо, вы даже не представляете! – ответила она, так доверчиво раскрыв глаза, будто ждала от него каких-то слов, а Илья не уловил самой сути того, что было сказано. Повторив про себя последнюю фразу, он не нашел в ней ничего особенного.

Она перевела взгляд на Вику:

– Очень вкусная у вас каша получилась. Вы сразу в молоке варите или сначала в воде?

«Ее ведь это ничуть не интересует. – Он почему-то опять разозлился, но заставил себя наконец попробовать рисовое месиво. – Кому нужны эти хорошие манеры?!» Он и сам был приверженцем хороших манер, просто сейчас ему так хотелось выпить, что не терпелось наброситься на кого-нибудь.

«Если я снова отправлюсь в ванную, она сочтет меня законченным алкоголиком, – угрюмо рассуждал Илья, чуть не давясь кашей. – О! Надо вызваться проводить ее до станции, а на обратном пути где-нибудь куплю».

Ася уже приглашала его жену побывать в их Городе надежды, и удивление неприятно царапнуло Илью: «Это еще зачем?»

– Мы ничего не обещаем, – промямлил он, не позволив Виктории ответить. – Видно будет.

А сам уже решил: «Никуда я не поеду. Мне на себя-то противно смотреть, а там таких, как я, целый выводок…»

Асе он ничего не сказал. Ему вообще было трудно разговаривать в тот вечер. Много лет назад Илья раз и навсегда определил для себя: его мысли – это одно, а слова – совсем другое. Такое решение пришло оттого, что говорить приходилось в основном с Викой, и он боялся, вдруг она заскучает, если пуститься в рассуждения о вещах, которые действительно волновали его. Когда Илья впервые решился спеть ей собственную песню, она выслушала его с недоумением и расхохоталась, задорно хлопая себя по голым коленкам, от которых он не мог отвести глаз:

– Ты сам-то понял, о чем спел? Ой, не могу… Головоломка какая-то! А мне сейчас, знаешь, какая песня нравится? «В каждой строчке только точки…»

Но этого Илья уже не расслышал, ведь его трясущаяся рука наконец добралась до ее колена…

С тех пор он дал себе слово не забивать голову ни жене, ни кому другому всякими «заумностями», как отзывалась об этом Вика.

Глава 3

Я ведь собиралась рассказать, как он очутился в нашем Городе надежды… Я пришла к нему. Вот как просто это звучит. Человек приходит к человеку, и это не обязательно главный шаг в жизни. Но в моем случае это было именно так. Один шаг, тысячекратно проделанный в воображении и сотни раз после… Куда до него пресловутому айсбергу с его десятой частью над водой! Один шаг через порог незнакомой квартиры (я не скажу: чужой!), а за ним тянется темный след длиной в год и глубиной в девять тысяч прожитых мной ночей. И тяжесть его, бесшумного, измеряется не пудами и даже не тоннами. Его вес исчисляется космическими числами, потому что, когда ты делаешь свой главный шаг, на твои плечи неслышно опускается тяжесть Вселенной. А шлейфом тянется неизмеримость земной истории, из которой нам известна лишь толика. Но в тот переломный момент гигантская временная протяженность, которую невозможно охватить разумом, стремительной спиралью скручивается в ослепительную точку, и жгучая искра впивается в твое сердце.

Тебе кажется, что это страх перед неизвестностью, а на самом деле – волнение бессмертной Мировой Души, которая сейчас в тебе, в твоем шаге может получить развитие настолько великое, насколько велика любовь, выношенная тобой. Любовь не вспыхивает в нас божественным огнем и не обрушивается с дьявольской мощью. Мы сами выращиваем ее, заботливо пестуя, и умиляемся новизне и свежести проснувшегося чувства. И, как правило, упускаем момент, когда младенец становится велик настолько, что упирается в сердце, заставляя его остановиться. Тогда человек пугается и просит о помощи, как я у вас, но уже поздно – не предотвратить момент, когда плод разорвет ненужный ему кокон. Ведь душа переросла тело и рвется наружу.

Такую любовь, как моя, нужно или травить в зародыше, или выпускать на волю, жертвуя собственным телом. Не выходите на тропу любви, если хотите сберечь свою жизнь.

Электричка везла меня в Петербург так долго, что я успела прожить несколько жизней. И в каждой мечтала увезти его в Город надежды. Я всем твержу, будто мы сооружаем его для себя, на самом же деле я с первого дня строила его для Ильи. Куда еще можно заманить человека, у которого все есть для счастья? Я должна была потрясти его чем-то, чтобы он хотя бы заметил меня. Тогда я и решила создать небывалый город в волшебном месте, где сбываются мечты, и втайне надеялась, что моя окажется первой…