Юлия Лавряшина – Город надежды (страница 13)

Его голос прозвучал радостно, почти счастливо. В тот момент я еще не знала этому объяснения и решила, что свершается некое волшебство, которое пробудила к жизни моя свечка. Хотя я молилась вовсе не о его любви, а только о нем самом.

– Что вы здесь делаете? – от скрытого ликования его голос стал почти незнакомым. Но, оглядевшись, Илья небрежно отмахнулся от собственного вопроса: – Ну, не важно… Слушайте, Ася, вы можете вернуться? На четверть часа, не больше, клянусь! Потом я отвезу вас на такси.

«Глупый, – пульсировало у меня в мыслях, – зачем ты уговариваешь? Я вернулась бы и на целую жизнь».

– Это очень важно! – Он восторженно засмеялся, как мальчишка, впервые познавший любовь. – Нет, не скажу! И не спрашивайте. Должен же я вас заинтриговать!

– Уже, – выдавила я. – Идемте.

И внезапно поняла, что (единственное!) могло сделать его таким счастливым. Он написал песню. Я была ни при чем… Хотя как это ни при чем? Разве не об этом я молилась? Не за это ставила свечу? И была услышана…

Чтобы его сюрприз состоялся, я прикинулась дурочкой. Неглупой женщине это проще простого, если ей по-настоящему хочется доставить мужчине удовольствие. Потрясенный взгляд, несколько восклицаний: «Да что вы?! Правда?», недолгое оцепенение… Все это я разыграла как по нотам. Илья радовался как ребенок и едва не прыгал по комнате. Мое изумление подстегивало его, как циркового жеребца. Он готов был сигануть в огненное кольцо и позволить мне скакать у него на спине.

У меня даже возникли опасения, что его рассудок слегка помутился от нежданной радости и песня может оказаться вовсе не так хороша, как ему представляется. Но я напрасно боялась. Илья не изменил себе. Прорывавшаяся в балладе страстность, как всегда, была выверена и потому не раздражала нарочитостью, а глубина образов оказалась доступной настолько, чтобы не оскорблять слушателя.

– Вы подыграете мне? Вы обещали! – сияя всем лицом (даже щеки стали лосниться от удовольствия), спросил Илья.

Хотя в этом не было нужды, он ведь знал: я сделаю для него что угодно. А может, просто забыл об этом.

Изучив листок с размеченными вдоль текста аккордами, я взяла его гитару и стала подбирать, а он, усевшись передо мной прямо на пол, принялся тихонько напевать. Было заметно, как Илье не терпится запеть во весь голос, хотя он был у него не особенно сильным. Я сказала бы, что в его подаче песен был некий аристократизм. Илья никогда не сливался со зрителями, не становился «своим». Он парил над ними, всегда – над. И потому Романов никогда не был любимцем «широких народных масс». Его любили только те, кому хотелось приподняться над собой. Как мне.

– Нет, не так! – нетерпеливо заявил он и, подскочив, сел справа от меня. – Давай-ка я покажу. Ты зажимай левой рукой, а я буду играть правой.

Мы разместили гитару где-то посередине, но все равно было неудобно, хотя Илья и сел полубоком, прижавшись ко мне. Пришлось собрать все силы, надеясь, что их хватит на то, чтобы удержать струны.

– Если бы я был таким же худеньким, нам было бы удобнее, – пожаловался Илья. – Я слишком большой, чтобы с кем-то делить инструмент. Но давай все же попробуем.

Его длинные, крепкие пальцы ловко забегали по струнам, а губы так и задрожали от удовольствия. Я видела их краешком глаза, успевая следить и за своей рукой, и за последовательностью аккордов на листке. Губы Ильи сжимались на счет «раз», который пульсацией отдается в каждом музыканте.

– Это так здорово! – решилась сказать я. – Это лучше всего, что вы написали до сих пор! Какие стихи…

– А мелодию запомнила? – спросил он, не глядя на меня, но не отодвинулся.

– Я так не сумею. Это для меня слишком… виртуозно.

Илья польщенно хмыкнул, горячо дохнув мне в лицо:

– Ну, в этом мне далеко до Эрика Клэптона! Я все-таки на другом акцент делаю.

– Я знаю, на стихах. Но все равно вы очень изысканно играете.

– Учись! – Он засмеялся.

– Давайте выступать дуэтом! Я буду вам аккомпанировать. Пока ваша рука окончательно не поправится.

Он удивился:

– Дуэтом? А как же… твои песни? Я их не буду петь.

– Да кому они нужны – мои песни?!

Вынудив посмотреть ему в глаза, Илья строго сказал:

– Слушай, никогда не говори так. Не предавай себя так легко. Не ты дала себе талант, не тебе его и приканчивать.

– О каком таланте вы говорите? Нет, правда! Вы ведь даже не слышали моих песен… Хотите? – спросила я с надеждой.

Но Илья сказал:

– Не хочу.

И отобрал у меня гитару.

Если бы он решил в тот момент отрубить мне голову или вырвать сердце, я и то не шелохнулась бы. Я погружалась в его губы, не дыша и не шевелясь. Они были точно такими, как я представляла триста рассветов подряд. Утро никогда не разгоняло ночного наваждения. Изводя меня, оно подпитывало его своим безмятежно розовым светом, и так продолжалось невыносимо долго. До сегодняшнего дня.

– Скажи, что любишь меня, – прошептал он, позволив мне глотнуть воздуха.

– Люблю вас…

– Тебя. Скажи: тебя.

– Я люблю тебя. Только тебя. Всегда только тебя.

– Всегда? Ты же говорила – год.

Он стянул с меня пуловер и на миг отстранился, жадно оглядев. Взгляд у него вновь стал пьяным. Его губы впивались в мою грудь так, что становилось больно, но это была та боль, что стоит любого наслаждения.

– Я любила тебя всегда… Даже когда еще не видела. Еще до того, как услышала твои песни, а это было… Очень давно… Я родилась с этой любовью…

Я говорила и говорила, догадываясь, как важно ему услышать это. Куда важнее, чем овладеть мной… Я опутывала его словами, и он все больше слабел и отдавался мне. Именно так: он – мне, а не я – ему. Его желание против моего было легким пуншем в сравнении с выдержанным вином, которое не просто кружит голову, но хватает за сердце. Как мне удалось тогда не завопить на весь свет, победно откинув голову: «Он мой!» Но, даже если бы крик ликования вырвался из моей груди, в которой щемило так, будто останавливалось сердце, эти слова остались бы только словами. Ведь Илья не стал моим.

Он испугался.

Его раскрасневшееся лицо помертвело в тот момент, когда я уже ощутила ногой его желавшую меня плоть. Нас разделяло одно порывистое движение… Еще чуть-чуть, и мы соединились бы перед лицом Бога, перед текстом возродившей Илью песни, перед его гитарой. И тут что-то произошло… Я до сих пор спрашиваю себя – что? Наверное, Илья и сам не ответит. Он словно увидел призрак. Он смотрел на меня сверху, и глаза у него трезвели от ужаса.

– Ты что? – Я невольно сжала его локти: так было похоже, будто сейчас Илья вырвется и убежит.

– Не… не знаю, – заикаясь, произнес он. – О боже… Я не знаю. Не могу…

Я уже и без слов почувствовала, что он не может, что силы внезапно покинули его. Сбросив мои руки, Илья сел рядом, закрыв ладонями лицо, и едва слышно пробормотал:

– Вот черт, никогда этого не было… Что случилось? Я с ума сойду, если не пойму.

Я осторожно прижалась к его горестно согнувшейся спине. Он только чуть дернулся, но не оттолкнул меня. Может, угадал, что большего мне и не нужно: посидеть вот так, прижавшись к нему, и унести в себе эти волшебные ощущения.

– Отвратительно, – глухо сказал Илья, и я, не видя, почувствовала, как кривятся его губы. – Я сам себе противен… Представляю, как тебе…

Он опять ждал слов, и я не заставила его мучиться. Прижав пальцами маленькие красные пятнышки у него под лопаткой («Вобрать и запомнить!»), я сказала как можно мягче:

– Я видела тебя пьяным. Увидела испуганным… Ну и что? Я ведь любила тебя не за трезвость и здравомыслие. Ты – это ты. И ты можешь быть любым. Я буду любить тебя, несмотря ни на что.

– Женская душа – потемки. – Он слегка воспрянул духом.

– Да нет, все как раз очень просто. Я люблю тебя. Что может быть понятнее?

Наконец Илья решился повернуться и обнял меня. Потом затащил на колени, и я погрузилась в его объятья, как измученный болезнью ребенок в здоровый сон. Илья покачивал меня и поглаживал, а я опять думала о том, что не хочу пережить этого. Потребности любви возрастают с каждым шагом вглубь: еще вчера я мечтала только увидеть его. Только подумайте: увидеть живого Илью Романова! Сказать ему пару слов… Боже, какой подарок судьбы! И вот я сидела на его голых, мохнатых коленях, прижималась к влажной груди, ощущала его знаменитые руки на своем животе и бедре – и уже хотела почувствовать все это вновь. И не один раз. О постоянстве не могло быть и речи, но хотя бы… Сколько? Я боялась загадывать.

– Что-то изменить может лишь моя смерть, – продолжала я убеждать его. – Только знаешь, я верю в загробное царство… Именно – царство! Хоть где-то же нам должно быть хорошо! Я буду поджидать тебя там.

– Ты что это, на тот свет собралась? – Илья натянуто улыбнулся. – Я тебя не отпущу. Кто мне будет аккомпанировать? Вот уж не думал, что придется выступать в роли солиста!

Его слова привели меня в восторг. Выходило так, будто Илья нуждается во мне больше, чем я в нем. Одна только любовь не являлась для него веским поводом удерживать меня. «Пусть так, – с ходу согласилась я про себя. – Хоть ненадолго. Пока у него рука не поправится». Заманчивая перспектива подыгрывать Илье до конца жизни не могла помешать мне вылечить его руку. Я знала, кто может это сделать. Оставалось только уговорить Илью поехать со мной в Город надежды.