Юлия Латыпова – Венок на чёрной воде (страница 3)

Низкий, утробный, похожий на бычий рёв. Он шёл со стороны болота, и от этого звука задрожало пламя свечи. Василиса замерла. Крик повторился — ещё ниже, ещё глубже. Выпь.

Отец поднял голову. Лицо у него было белое как мука.

— Началось, — сказал он тихо.

— Что началось?

Он не ответил. Только смотрел в темноту за окном, и в глазах его стоял страх — старый, застарелый, как больная кость.

Крик повторился в третий раз и затих.

Глава 3. В доме старосты

Смотрины назначили через день.

Василиса не хотела идти. Она сказала об этом отцу — прямо, глядя в глаза. Он выслушал молча, а потом ответил так же тихо:

— Надо.

— Почему?

— Потому что я прошу.

Это был не ответ. Но в голосе отца звучало что-то, чего она никогда не слышала раньше. Не приказ — мольба. И она пошла.

Дом старосты стоял в центре деревни — большой, с крыльцом и наличниками, выкрашенными когда-то в синий. Теперь краска облупилась, но всё равно дом выглядел богаче всех остальных. Внутри пахло воском, табаком и сушёными травами. Полы здесь были дощатые, а не земляные, как у них. На окнах — занавески. На столе — медный подсвечник.

Василису нарядили. Соседка, молчаливая вдова, принесла белую рубаху — чужую, с чужого плеча, чуть коротковатую в рукавах. Василиса стояла посреди горницы, чувствуя себя невестой на чужой свадьбе. Ткань пахла чужим домом — дымом и шерстью.

В горнице, кроме хозяев, сидели ещё несколько человек — какие-то старухи, дальняя родня Гордея. Они разглядывали Василису, как разглядывают товар на прилавке. Перешёптывались. Одна, самая старая, с лицом как печёное яблоко, поджала губы и покачала головой — то ли осуждала, то ли завидовала. Василиса не поняла.

Гордей сидел во главе стола. Он говорил — и все слушали. Когда кто-то из старух попыталась вставить слово, он просто поднял руку — и старуха замолчала на полуслове. Он не повышал голоса. Он вообще никогда не повышал голоса. Но тишина вокруг него стояла такая, что слышно было, как муха бьётся о стекло.

— Девка видная, — произнёс он, ни к кому не обращаясь. — Хозяйственная. Травы знает. Мельнику помощница.

Ей казалось, что говорят не о ней, а о тёлке на ярмарке. Вот только тёлка может лягнуть, а она должна стоять и улыбаться.

Радим сидел напротив. Он смотрел не отрываясь, и от этого взгляда хотелось помыться. Он пытался быть вежливым — подливал ей взвар, пододвигал хлеб. Но пальцы у него дрожали, а глаза блестели слишком ярко. Василиса старалась не встречаться с ним взглядом.

Мать Радима, Милана, сидела в углу, в глубоком кресле. Она была бледна, измождена — болезнь съела её почти до костей. Но глаза оставались живыми. Они смотрели на Василису пристально, изучающе. И в этом взгляде было что-то ещё — тревога. Как будто Милана видела не просто дочь мельника, а кого-то, кого надеялась больше никогда не встретить.

— Подойди, — сказала она тихо.

Разговоры за столом стихли. Гордей покосился на жену, но ничего не сказал. Василиса подошла. Милана взяла её за руку — пальцы у неё были холодные и сухие, как осенние листья. Она долго вглядывалась в лицо девушки, и во взгляде её мелькнуло что-то странное. Узнавание. И страх.

— Ты похожа на неё, — сказала она. — На мать свою.

Василиса вздрогнула. По спине пробежал холодок.

— Вы знали мою мать?

Милана отпустила её руку. Отвернулась к окну. За окном сгущались сумерки, и в стекле отражалось пламя свечи.

— Давно. Очень давно. Иди.

Василиса вернулась на своё место. Сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала на себе взгляд Миланы — тяжёлый, полный непонятной тревоги. И взгляд Радима — тоже тяжёлый, но совсем другой.

Когда подали пироги, она уже не могла есть. Кусок застревал в горле. Она смотрела в тарелку и думала только о том, как бы поскорее уйти.

Когда застолье закончилось, она вышла во двор — подышать. Ночной воздух пах рекой и дымом. Где-то в деревне лаяла собака. Над болотом поднимался белый туман — медленно, тяжело, как дыхание огромного зверя.

Сзади скрипнула дверь. Она знала, кто это, ещё до того, как он перегородил ей дорогу. Радим встал слишком близко — так близко, что она чувствовала запах дёгтя от его сапог.

— Всё равно моей будешь, — сказал он. Тихо, почти упрямо, будто убеждал не её, а себя. — От меня не уйдёшь.

Она выдернула руку.

— Я ничего тебе не должна.

Он хотел сказать что-то ещё — она видела, как дрогнули его губы, как он подался вперёд. Но осёкся. Отвернулся первым.

— Пока нет, — сказал он глухо. — Но Купала всё решит.

Она пошла прочь. Спиной чувствовала его взгляд — тяжёлый, липкий. Такой же, как тогда, у околицы. Но сегодня в нём было что-то ещё. Что-то, чего она не поняла.

Дома отец ждал её. Он ничего не спросил. Только посмотрел на её лицо — и отвёл взгляд. Пальцы его сжали край стола, побелели. Василиса сделала вид, что не заметила.

— Потерпи, — сказал он тихо. — До Купалы. А там видно будет.

Василиса не ответила. Она смотрела в окно, на тёмную полосу болота на горизонте. Над водой поднимался белый туман. Выпь кричала где-то далеко — низко, утробно. Старая ива на берегу скрипела под ветром, и одна из её веток — большая, сухая — качалась, готовая обломиться.

Василиса смотрела на это и думала: Купала — через два дня.

Глава 4. Венок на чёрной воде

Весь день деревня готовилась к ночи.

С самого утра девушки собирали цветы на лугу — ромашки, васильки, колокольчики, дикую малину. Плели венки, переговариваясь вполголоса, смеясь, толкая друг друга плечами. Парни таскали хворост для костров — натаскали столько, что хватило бы на три обычные Купалы. Старухи замешивали тесто для обрядовых пирогов, варили брагу, доставали из сундуков лучшие рубахи. Даже дети, казалось, понимали: сегодня — особенная ночь.

Василиса наблюдала за всем этим со стороны. Она стояла у мельницы, перебирала травы для просушки, но пальцы двигались машинально. Мысли были далеко.

К полудню жара спала. От реки тянуло прохладой — густой, сырой, болотной. Вместе с ней пришло странное, тревожное ожидание.

— --

К вечеру деревня преобразилась.

Вдоль берега, на излучине реки, где стояли старые мостки для стирки, зажгли костры. Не один и не два — десяток, не меньше. Они горели на обоих берегах, отражались в чёрной воде, множились, растягивая реку в огненную дорогу, уходящую в самое сердце болота.

Плакучие ивы у воды были увешаны лентами и тряпицами — подношениями болоту. Старая, ещё прадедовская традиция: хочешь задобрить воду — оставь что-то на иве. Ленты выцвели от солнца и дождей, некоторые превратились в лохмотья, но никто их не снимал.

Пахло дымом, речной свежестью, мятой и полынью — очищающими травами.

Где-то за деревней, на лугу, парни уже водили хороводы — нестройные, шумные, с уханьем и свистом. Девушки у реки отвечали им протяжной старинной песней.

Парни начали прыгать через огонь.

Радим прыгнул первым. Разбежался легко, мощно, взлетел над пламенем — высоко, искры взметнулись следом. Приземлился мягко, раскинул руки.

— Кто выше? — крикнул он, оглядываясь на девушек.

Зоряна зааплодировала громче всех.

Лют прыгнул следом — ниже, тяжелее. Ждан замешкался, разбежался криво и задел пяткой край кострища. Искры брызнули в стороны.

— Гореть тебе, Ждан! — крикнул Радим. — От любви тебе гореть!

— Не дождётесь! — отмахнулся тот.

Василиса смотрела издалека. Она никогда не прыгала через костры. Но сегодня, глядя на пламя, вдруг подумала: а каково это — разбежаться и взлететь?

— --

Девушки собрались на мостках. Двенадцать незамужних — от шестнадцати до двадцати. Все в белых рубахах, с распущенными волосами. У каждой в руках — венок. Зоряна — в центре. Её венок самый пышный: ромашки, зверобой, дикая малина. Она смеялась громче всех, косилась на парней.

Василиса пришла последней. Она не собиралась. Просто ноги сами принесли её к реке. И руки сами сплели венок — не из луговых цветов, а из того, что росло у болота: осока, белые кувшинки, длинные стебли ряски. Эти травы ложились в ладонь, как родные.

Знахарка появилась, когда солнце уже село. Она вышла из темноты — сухая, сгорбленная, с дымящимся пучком трав в руке. Полынь. Чертополох. Дым стелился за ней, как живой.