Юлия Латыпова – Венок на чёрной воде (страница 2)

Цветок лежал там, где она его оставила. Только теперь он был совершенно чёрным. Все лепестки, все листья, даже стебель. Как будто обгорел изнутри.

Василиса встала, взяла цветок и выбросила в окно, в крапиву. Пальцы дрожали.

В деревне прокричал первый петух. Начинался новый день.

Глава 2. Мельница

Утро началось с привычного скрипа.

Мельничное колесо стонало и ухало, размалывая зерно, и этот звук был первым, что слышала Василиса каждое утро, сколько себя помнила. Он был как дыхание дома — монотонный, успокаивающий, неизменный. Сегодня к нему примешивался ещё один: глухой стук жерновов, работающих вхолостую. Значит, отец уже встал и запустил механизм.

Она накинула рубаху, умылась холодной водой из ведра и вышла во двор. Солнце только поднялось над лесом, и трава ещё блестела от росы. Туман над рекой не рассеялся — он лежал плотным слоём, скрывая воду, и казалось, что мельница плывёт в облаке.

Отец стоял у лотка, пересыпал зерно из мешка в жёлоб. Мука висела в воздухе вокруг него серым облаком, оседала на плечах, на волосах, на ресницах. Он работал молча, размеренно — как работал всегда.

— Доброе утро, — сказала Василиса, подходя.

Он кивнул, не оборачиваясь.

— Подсоби.

Она встала рядом, взяла второй мешок. Работа пошла быстрее. Они не разговаривали — да это и не требовалось. Мельница сама задавала ритм: колесо скрипело, жернова гудели, зерно шуршало по желобу.

Василиса наклонилась за очередным мешком, и прядь волос выбилась из косы, упала на лицо. Она поправила её, но через мгновение прядь снова соскользнула. Отец вдруг остановился. Протянул руку — осторожно, почти робко — и заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Движение вышло неловким, но тёплым. Он ничего не сказал. Просто вернулся к работе.

Василиса замерла на секунду. Отец никогда не делал так раньше. Она не помнила, чтобы он вообще к ней прикасался — разве что в детстве, когда она падала и разбивала коленки. А тут — такая мелочь. Но от этой мелочи в груди разлилось тепло.

Они продолжили работу.

Она чувствовала: что-то не так. Не в мельнице — в отце. Он двигался медленнее обычного, чаще останавливался, чтобы отдышаться. А когда наклонялся над лотком, она слышала свист в его лёгких — тонкий, надсадный.

— Ты пил взвар? — спросила она.

— Пил, — коротко ответил он.

— Не похоже.

Он не ответил. Она знала: бесполезно. Отец терпеть не мог говорить о своих хворях. Он вообще терпеть не мог говорить о себе.

Они проработали до полудня. Когда солнце встало в зенит, отец остановил колесо и пошёл в дом. Василиса осталась на мельнице — нужно было очистить лоток от мучной пыли.

Она как раз закончила, когда услышала шаги. Тяжёлые. Уверенные. Не отцовские.

Староста Гордей вошёл во двор, не спрашивая позволения. Он всегда так делал — как будто весь мир был его собственностью и он лишь обходил владения. За его спиной маячили Лют и Ждан — но остались у ворот, не решившись войти.

— Трофим здесь? — спросил староста.

— Здесь, — Василиса вытерла руки о фартук. — Позвать?

— Сам найду.

Он прошёл в дом, даже не взглянув на неё. Василиса стояла во дворе, глядя ему вслед. Что-то сжалось внутри. Холодное, липкое предчувствие.

Она подошла к дому и встала у приоткрытой двери. Голоса доносились глухо, но разобрать можно было почти всё.

— Радим на твою девку глаз положил, — говорил Гордей. Голос у него был тихий, вкрадчивый — без единой угрожающей ноты. От этого становилось только страшнее. — Свататься хочет. До Купалы бы, по-людски всё.

Тишина затянулась. Василиса слышала, как где-то на реке плеснула рыба, как скрипнула лавка под отцом — он переменил позу. Молчание длилось так долго, что Гордей кашлянул.

— Она сирота, — ответил наконец отец. — Приданого нет.

— Радим не за приданым гонится. Девка видная. Хозяйственная. Чего ещё надо?

Снова тишина. Василиса представила, как отец сжимает край стола — она видела этот жест сотни раз, когда он злился или волновался.

— Пусть приходит на Купалу, — сказал он наконец. — Там видно будет.

— Вот и ладно. На Купале и объявим.

Шаги. Василиса отпрянула от двери, отошла к мельничному колесу. Гордей вышел, посмотрел на неё — и впервые за весь разговор улыбнулся. Улыбка вышла сухая, без тепла, как трещина в коре.

— Здорова будь, Василиса. Скоро увидимся.

Он ушёл. Лют и Ждан потянулись за ним. Василиса стояла у колеса, сжимая в руке тряпку.

— --

К вечеру она отправилась к лесу. Путь лежал мимо мостков. Там, у воды, несколько женщин стирали бельё. Слышался смех, плеск, кто-то спорил из-за рыбы — чей улов больше. Обычная жизнь. Простая. Василиса прошла мимо, и смех стих. Она сделала вид, что не заметила. Но спиной чувствовала взгляды.

Дальше — туда, где на отшибе стояла покосившаяся изба с черепом козла на частоколе.

Знахарка сидела на крыльце, перебирала травы. Сухие, узловатые пальцы двигались быстро, привычно — отделяли листья от стеблей, стебли от корней. Она не подняла головы, когда Василиса вошла во двор. Только буркнула:

— За снадобьем?

— Да. Отец кашляет.

— Заходи.

В избе пахло горьким дымом, сушёной полынью и чем-то ещё — затхлым, подвальным. Пучки трав свисали с потолка, глиняные горшки теснились на полках. В углу, в клетке, спала здоровенная жаба — Василиса старалась на неё не смотреть.

Знахарка сняла с полки склянку, плеснула в неё тёмной жидкости, закупорила.

— Пусть пьёт на ночь. Три глотка, не больше. И пусть не мёрзнет. Ему тепло нужно, а он всё на сквозняке.

— Спасибо.

Василиса взяла склянку и уже повернулась к двери, когда голос знахарки остановил её.

— Твоя мать тоже травы собирала.

Она замерла.

— Что?

— Говорю: мать твоя. Травница была, каких поискать. Всё болото исходила. Всю округу знала. И тоже ко мне захаживала. Пока не ушла.

— Куда? — Василиса обернулась. Вопрос вырвался сам.

Знахарка подняла голову. Бельмо на правом глазу блеснуло в полумраке.

— На болото. Некоторые дороги заканчиваются там.

В избе стало тихо. Только жаба в клетке сонно вздохнула.

— Я туда не хожу специально, — сказала Василиса.

— Знаю. Оно само тебя находит. — Знахарка помолчала. — Иди. Отцу снадобье отнеси. А про мать сама думай. Болото ждать умеет. Люди — не всегда.

Василиса вышла из избы, сжимая склянку так, что пальцы побелели. Ноги сами несли её к дому, но мысли остались там — на крыльце, со старухой, которая знала больше, чем говорила.

Пока шла обратно, решение наконец созрело. Нужно было спросить у отца. О матери. О том, что знахарка сказала. Хватит молчать. Хватит делать вид, что ничего не происходит.

Она вошла в дом и увидела его лицо — серое, постаревшее сразу на десять лет. Он сидел за столом, не зажигая свечи, и смотрел в одну точку.

— Отец, — начала она.

И тут снаружи раздался крик.