Юлия Красинская – Крещённая ветром (страница 7)

– Мало ли, – уклончиво ответила Любава. – Может, об опасности какой.

– Не думаю, – важно ответила девушка.

Ветер прошёлся по полю, наклонил колосья, тронул волосы, прилипшие к вискам. Где-то далеко, у самого оврага, кто-то из парней затянул песню про девушку, что ждёт милого с чужбины.

Любава сжала в пальцах спрятанную заколку.

– Пойду пройдусь, – сказала она, поднимаясь.

Катерина встревоженно обернулась:

– Одна? В самую жару?

– Я недалеко. Вон до той берёзы.

Подруга хотела возразить, но передумала. Только кивнула.

– Ты долго только не ходи. Полудница, она шутить не любит.

Любава усмехнулась уголком губ. Полудница. Страшный дух, крадущий одиноких девок. Она пошла вдоль межи, раздвигая босыми ногами тёплую, пыльную траву. И когда отошла достаточно далеко, чтобы голоса подруг стали едва слышны, остановилась. Достала из-за пояса заколку. Повертела в пальцах. Серебро горело на солнце – слепяще, нестерпимо ярко.

На меже, у берёзы, мелькнуло что-то белое, тонкое, как девичий плат. Или просто облако зацепилось за верхушку? Любава зажмурилась. Открыла глаза.

Никого. Только рожь, только небо, только коршун, всё так же кружащий в синей выси.

За опушкой, в поле, снова зазвенели косы – это мужики, переждав самую жару, возвращались к работе. Девки тоже засобирались, завязывая узелки и поднимаясь с травы.

Любава спрятала заколку обратно за пояс и пошла к остальным девушкам. Молча взяла свою косу и встала в один ряд со всеми. Сделала глубокий вдох, взмахнула – трава послушно легла к ногам. Ровно, в ряд, как и положено. Как и жить – ровно, в ряд, как положено.

Она повела косой шире, сильнее, и трава валилась гуще. А в голове всё звучало: «Кровь – не вода. Что в матери сидело, то и в дочери отзовётся, когда срок придёт».

Звон косы, шорох падающей травы, чей-то смех неподалёку – работа мало-помалу забирала её целиком, вытесняя мысли и стирая страхи.

Коршун в вышине сделал последний круг и скрылся за лесом.

Глава 7. «Девичник»

Время текло медленно, как мёд сквозь пальцы, но неудержимо, как вода в реке. Дни, оставленные кузнецом до дня свадьбы, пролетели неумолимо и стремительно. Жара спала, ночи стали длиннее и прохладнее, по утрам над лугами стелился молочный туман, и пахло уже приближающейся осенью – прелыми листьями, дымком от печей, увядающей полынью.

Любава почти не выходила из избы. Так было заведено: перед свадьбой невеста должна сидеть дома, готовить приданое, хотя Горислав велел взять с собой лишь самое необходимое. Она вышивала. Руки делали привычные стежки, но мысли бродили далеко. То вспоминался коршун в небе, то Лада в белом сарафане, то ледяной холод замка на материнском сундуке.

На шее, под рубахой, у самого сердца, теперь висела не утиная лапка, а обручальное кольцо. Тяжёлое, золотое, гладкое – без единого узора или камня. Горислав прислал его со свахой в тот самый день, когда они с отцом ударили по рукам. Обручальное ожерелье, как называла это сваха Аксинья. Женихов дар, который Любава должна была носить не снимая, от сговора до самой свадьбы.

– Три седмицы сроку, – пояснила тогда сваха, цепко оглядывая, как Любава прячет кольцо за пазуху. – Волхв так нагадал. Чтобы ты, голубушка, за это время духом жениха пропиталась, его силу в себя впитала. А он твою – через своё кольцо, что у него теперь на груди висит.

– Но я не дарила ему кольца, – возразила было Любава, но сваха прервала её.

– Горислав сковал вам обоим кольца, милая, это не твоя забота.

Любава то и дело ловила себя на том, что прижимает ладонь к груди, словно проверяя, на месте ли украшение. Она не снимала его уже почти три недели. Так велел обычай.

Утиная лапка перекочевала в карман понёвы.

Накануне Перунова дня, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени легли поперёк горницы, в дверь постучали. Любава вздрогнула.

Но это были не сваха и не Горислав. На пороге стояли подруги – Катерина, Марфа, Дарёнка, Дунька, да даже тихая Злата пришла.

– Принимай гостей, невеста, – сказала Катерина, переступая порог.

Любава хотела улыбнуться, но губы не слушались.

Девушки весёлой оравой ввалились в избу. Выложили на стол всё, что принесли: пироги с калиной, сушёные яблоки, мед в маленьком горшочке, свежий сыр. Дунька села рядом с Любавой, взяла её за руку, сжала крепко, словно хотела передать часть своей силы.

– Ну что, – начала Катя, оглядывая горницу, – последний твой вечер в девушках. По обычаю надо бы справить как положено.

– По обычаю, – эхом отозвалась Даренка и всхлипнула.

– Цыц, – прикрикнула на неё Марфа, но без злости. – Не реви раньше времени. Давай-ка за дело. Для начала надо поставить тесто. Без кулича какая свадьба? Встречать жениха с пустыми руками негоже.

Девушки засуетились. Дарёнка достала из печи большую деревянную дежу, протёрла её чистым полотенцем. Катерина принесла муку. Дунька сбегала к колодцу за свежей водой, а Злата бережно принесла со двора свежих куриных яиц.

Любава ссыпала муку горкой в дежу, сделала в ней углубление и начала лить туда тёплую воду. Катерина рядом приговаривала вполголоса древние слова:

– Как это тесто поднимается,

так и жизнь твоя новая пусть распускается.

Как оно в печи зарумянится,

так и невеста наша красотой наливается.

– Теперь каждая из нас добавит что-то, – сказала Катерина. – Кто мёду капнет для сладости, кто масла – для мягкости, кто яйцо – для плодородия.

Девушки по очереди опускали в тесто что-то своё, шепча пожелания. Марфа добавила горсть мака, чтобы сны были вещими. Дунька – щепотку соли от сглазу. Злата достала из-за пазухи маленький узелок с сушёной мятой и всыпала в дежу, шепнув:

– Чтобы в доме твоём новом ладно было.

– Давай, Любава, – позвала подруга, – теперь твой черёд. Положи руки в тесто и загадай желание.

Любава закрыла глаза. Подружки притихли, будто дышать перестали. Тесто под ладонями дрогнуло. Любава открыла глаза и быстро, пока никто не видел, шепнула в самую глубину:

– Хочу быть счастливой!

И отняла руки.

Дежу накрыли чистым рушником, поставили в тёплое место, к печи.

– Ну, пока тесто стоит, идём в баню, – скомандовала Катя. – Невесту надо очистить перед завтрашним днём.

Любаву повели под руки, словно малое дитя или немощную старуху. Ноги не слушались, в голове гудело. На крыльце, уже ступив в сумерки, она подняла глаза и сердце защемило. У плетня, в тени старой яблони, стоял Яшка. Она узнала бы его силуэт из тысячи – плечистый, чуть сутулый, с опущенной головой. Он не подошёл, не окликнул. Просто стоял и смотрел, как ведут её, чужую, в баню перед чужой свадьбой.

Любава остановилась на мгновение, и в груди кольнуло острой, безнадёжной жалостью. Не к себе, к нему. К его верности, которая не нужна. К его надежде, которую она сама убила в тот вечер у реки.

– Любава? – дёрнула её за рукав Катя.

– Иду, – выдохнула она и отвернулась.

Больше не оглядывалась. Но спиной, затылком, каждой клеточкой кожи чувствовала этот взгляд. И знала: он простоит там до утра. И утром, когда повезут её к венцу, он тоже будет стоять где-нибудь в толпе, сжимая кулаки до хруста.

Её раздели, ввели в предбанник. Жар от распахнутой двери ударил в лицо, заставив забыть обо всем. Пахло берёзовым листом, дымом и разогретыми камнями.

– Заходи, невеста, – шепнула Марфа. – Омойся, очистись. Всё старое смой, всё девичье оставь здесь.

Любава перешагнула порог. Жар обнял её, обжёг кожу. Девушки зашли следом, плеснули на каменку – пар взвился белым облаком, заволок всё вокруг. Сквозь него, как в тумане, виднелись лишь смутные тени.

Катерина лила воду из ковша на плечи Любаве, приговаривая:

– Смой, вода, смой, жива,

С невесты Любавы все печали-скорби,

С её белого тела, с ретивого сердца,

С ясных очей, с чёрных бровей.

Дунька хлестала её веником – не больно, а словно выметая хворь. Дарёнка поддавала пару. Злата стояла в углу с зажжённой лучиной и шептала древние молитвы к Матери Сырой Земле, к богине судьбы Макоши, да к Ладе, покровительнице семьи и любви.

Любава стояла под струями воды, закрыв глаза, и чувствовала, как жар и пар проникают в самую душу, вытапливают оттуда страх, отчаяние, надежду. Становилось пусто и легко.