Юлия Красинская – Крещённая ветром (страница 8)

– А теперь, – Марфа повернулась к Любаве, – пора с девичьей косой прощаться.

Та послушно повернулась, опустила голову. Пальцы подруги, огрубевшие от работы, но всё ещё бережные, принялись распутывать тугую девичью косу. Ленты – алые, зеленые, золотые – одна за другой упали на мокрый пол.

– Ты коса ли, моя косанька, – запела Марфа негромко, почти шёпотом, и девушки подхватили:

– Ты коса ли, моя русая!

Тебя чесывала матушка,

Заплетала родна сестрица!

Уж как мне ли тебя, косанька,

Знать-то, боле не плетать будет;

Алой ленточки не нашивать.

Расстаюсь с тобою, косанька!

Расстаюся с девьей красотой!

Расплетут тебя, косанька.

Как на мелкие на прядочки,

Поведут меня, девицу,

В нову баню мытися.

Там я смою девью красоту

Ключевой водой студеною.

Волосы рассыпались по спине, тяжёлой волной легли на плечи. Любава стояла, не шевелясь, а Марфа бережно расчесывала гребнем её длинные распущенные волосы. Когда мокрые волосы послушно лежали на плечах хозяйки, Марфа, переглянувшись с Катериной, кивнула. Та глубоко вздохнула и завела тонким, дрожащим голосом древний плач, который в этих краях пели испокон веков:

– Уж ты, волюшка моя, девичья воля,

Ты куда улетаешь, соколица?

Не воротишься, не оглянешься,

Не оставишь мне крыла перо.

Дунька и Дарёнка подхватили, сначала неуверенно, потом громче, вплетая свои голоса в общий плач. Златка уткнулась лицом в ладони и всхлипывала в такт. Катерина обняла Любаву за плечи, и та почувствовала, как подруга трясётся – то ли от сдерживаемых слёз, то ли от древнего, передающегося через кровь волнения.

Любава молчала, хотя ком в горле рос, душил. А потом прорвало. Слёзы хлынули сами, и она запричитала – не по обычаю, от сердца:

– Родимая сторонушка,

Ты прощай, светёлка тёплая,

Прощай, батюшка родимый,

Прощай, речка быстрая…

Девки вторили, и голоса их сплетались в единый щемящий хор, поднимаясь к закопчённому потолку, улетая в открытое окно вместе с последними лучами заката.

– Всё, – сказала наконец Катерина. – Выходи.

Любаве подали чистую сорочку, холодную, пахнущую ветром и травой. Она натянула её на разгорячённое тело и вздрогнула – ткань обожгла холодом. Словно сама смерть прикоснулась к ней. Невеста умирала для своего дома, для того, чтобы назавтра сызнова родиться в новой семье.

В избе уже горел огонь. Девушки усадили Любаву на лавку, и теперь лучшая подруга взяла в руки гребень.

– Теперь, подруженьки, последнее дело, – сказала Катя. – Заплетать невесте две косы. По-бабьи.

Волосы, ещё влажные после бани, тяжёлыми прядями легли на спину. Катерина разделила их на две равные половины и начала плести, ловко перебирая пальцами. Девушки стояли вокруг, притихшие, и смотрели.

– Первая коса – мужу на любовь, – приговаривала подруга. – Вторая – детям на здоровье.

Когда косы были готовы, она уложила их венцом вокруг головы и закрепила шпильками. Поверх надела повойник – неброский, льняной, который Любаве предстояло носить уже как замужней женщине, пряча волосы от чужих глаз.

– Ну всё, – сказала Катерина, оглядывая Любаву. – Теперь ты не девица, Любава. Молодуха. Завтра перед богами и людьми станешь женой.

Любава подняла глаза на своё отражение в тёмном оконце – и не узнала себя.

Из стекла глядела чужая, бледная женщина с тяжёлым узлом волос под повойником. Глаза – тёмные, глубокие, как омут. Она уже видела эти глаза. Это были глаза Лады.

– Девоньки-подруженьки, – снова запричитала Любава, – чую, не быть мне счастливой с кузнецом Гориславом.

– Не гневи богов, Любава! – отрезала Марфа. – Жених он завидный! Молод, силён, богат и знатен. С его руками не пропадёте. Будешь у него, как сыр в масле кататься.

Закончив все обряды уже сильно затемно, подруги стали расходиться. Обнимали Любаву, шептали ей добрые слова и пожелания. Любава в ответ кивала, но слова не доходили до сознания.

Внутри была пустота.

В избе стало тихо. Даже сверчок за печью умолк, а ветер за окном притих, будто всё вокруг затаило дыхание в ожидании. Лучина догорала, бросая пляшущие тени по стенам. Любава сидела на лавке, не шевелясь, и смотрела на гаснущий огонёк.

Пустота внутри начинала шевелиться.

Сначала просто царапнуло где-то под сердцем – тоска ли, страх ли, она не могла различить. Потом накатило тяжестью на грудь, там, где под рубахой висело обручальное кольцо. Оно вдруг показалось не просто тяжёлым – ледяным. Таким же ледяным, как замок на материнском сундуке.

Любава прижала ладонь к груди – кольцо было тёплым, обычным. Но ощущение холода не проходило.

Она перевела взгляд на сундук. Замок на нём тускло поблёскивал в отблесках лучины. Или ей только почудилось, что он поблёскивает и смотрит на неё в ответ?

Любава встала, сделала шаг к сундуку – и остановилась.

– Матушка, – шепнула она в тишину. – Если ты видишь меня, если слышишь – не оставь. Завтра я покину этот дом. А вернусь ли ещё – не знаю.

Тишина не ответила. Только ветер за окном качнул ветку ракиты, и та скребанула по стеклу, словно кто-то просился войти.

Любава не обернулась. Она стояла посреди горницы – ни девица, ни жена, ни своя, ни чужая.

За окном занимался рассвет. Новый день начинался.

Глава 8. «Венчание»

Утро Перунова дня занялось хмурое, но без дождя. Тяжёлые тучи нависали над самой землёй, но ветер гнал их прочь, к лесам, оставляя над деревней бледно-голубые промоины. Где-то далеко, за горизонтом, погромыхивало – просыпался громовержец.

Любава почти не спала. Остаток ночи она просидела на лавке, глядя, как догорает лучина, как тени пляшут на стенах, как за окном медленно светлеет. Когда первые петухи пропели, она встала, накинула зипун поверх сорочки и вышла во двор. На крыльце, привалившись к перилам, дремал отец. Услышав движения, он открыл глаза.

– Дочка… – произнёс он едва слышно, – проснулась уже?

Любава молча кивнула.

Отец похлопал ладонью рядом: садись, мол. Любава опустилась рядом, прижалась плечом к его тёплому, пропахшему потом и деревом боку.

Какое-то время они сидели молча. Где-то за рекой кричал петух, в ответ ему отозвался другой, ближе. Ветер шевелил волосы Любавы, трепал подол сорочки.

– Я вчера весь день хотел зайти, – заговорил наконец отец, глядя куда-то вдаль, на реку. – Думал, может, слово какое сказать, ободрить. А потом понял: не моё это. Бабье дело. Вы там без меня справлялись.

– Справлялись, – тихо ответила Любава.

– Я видел, как девки приходили. Слышал, как пели. Хорошо пели, по-настоящему.

– Бать, ты за меня не бойся! – выпалила вдруг Любаша.

Отец посмотрел на дочь, еле сдерживая слезы. Хотел было что-то сказать, да на пороге послышались девичьи, взволнованные голоса. Он только молча коснулся руками её повойника, под которым по-бабьи были уложены две косы.