Юлия Красинская – Досье Ходжсона, или Тени над Адьяром (страница 5)

Чтобы не подвергать новорожденную лишней опасности, крещение проводили в специально отведённой, самой большой комнате родового поместья. Но даже она не смогла вместить всех желающих присутствовать на церемонии. В комнату, наполненную ароматом ладана и дымом церковных свечей, набилось с десяток родственников и того больше слуг.

– Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа! – торжественно произнёс батюшка, одетый в золотые праздничные наряды, начиная таинство крещения. – Да будет благословенно это дитя, да защитит её Господь ото всякого зла!

Мать тихо всхлипнула, глядя на своего первенца. Девочка молча глазела по сторонам и не издавала ни звука.

– Богородице Дево, радуйся, – продолжал басом читать молитву батюшка, не обращая внимания на происходящее вокруг. – Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословена Ты в женах и благословен Плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших.

– Господи, сохрани невинного младенца! – прошептал кто-то из родственников.

Не в силах сдержать слез, молодая мать разрыдалась, повиснув на руке стоящего рядом мужа. Бравый офицер Петр Алексеевич Ган сохранял твердость духа, аккуратно приобняв супругу.

Доверенным лицом крестной матери девочки была её совсем ещё юная тётка, на пару лет старше своей новорождённой племянницы. Устав от долгой неподвижности, малышка решила присесть на пол, и незамеченная взрослыми начала засыпать в переполненной, душной комнате. Глаза её под монотонное пение священника медленно сомкнулись, а пальцы стали мягкими и непослушными. Свеча выскользнула из рук и, падая, задела длинные одеяния батюшки. Огонь мгновенно охватил платье.

– Горим! Пожар! – закричал кто-то из толпы, прежде чем началась паника и страшная давка.

Елене тогда было несколько недель от роду, и чудо, конечно, но она до сих пор помнит испуганное лицо подбежавшей к ней няньки.

– Господи, спаси и сохрани! – причитала та, хватая ребёнка. – Надо же было такому случиться! Не иначе как быть беде!

– Быть беде!.. Быть беде!.. – вторили ей в голос суеверные дворовые девки, кидаясь врассыпную.

Слова эти сливались в заунывную песнь, и эхом звучали в голове.

Элен открыла глаза. За окном каюты уже стемнело.

Нужно вставать и идти менять туалет. Она сложила письмо от отца квадратом и, медленно поднявшись, положила его на журнальный столик, на котором рядом с путеводителем и разговорником Брэдшоу лежала раскрытой книга «Сочинения Платона».

В спальне Элен переоделась в бесформенное сатиновое платье, скрывающее все изъяны её фигуры. Накинув сверху темную длинную тунику, она подошла к туалетному столику с зеркалом, окинула своё отражение мимолетным взглядом, взяла флакон с любимым ароматом жасмина, брызнула в воздух и, пройдя через благоухающее облако, вышла из каюты, не спеша направляясь в сторону главного салона на «Эвномии».

Салон первого класса представлял из себя просторное помещение, в котором царила неподдельная роскошь и утонченность. Стены, обитые темным полированным дубом и красным деревом, отражали мягкий свет хрустальных люстр. В центре комнаты располагался длинный стол с серебряной посудой и изящными фарфоровыми сервизами, вокруг разместились удобные стулья с высокими спинками.

На удобных креслах и диванах, стоящих вдоль стен, расселась публика, с нетерпением ожидающая спиритического сеанса. Гости, одетые в вечерние наряды, допивали уже не первый бокал шампанского, и шептались друг с другом, когда в дверях салона появилась она.

– Елена Петровна! – приветствовал её, вставая с кресла, майор Кроули.

– Доброго вечера, господа! Майор Кроули! – обратилась Блаватская к присутствующим и, повернув голову в сторону сидящих на диване братьев-близнецов Синклеров, каким-то уже не своим голосом с характерным бостонским акцентом продолжила, – Тебе не стоило подделывать подпись брата, Гарри!

Братья Синклеры, Чарльз и Генри, молодые американцы, как две капли воды похожие друг на друга, недавно стали наследниками многомиллионного состояния. Их отец в середине 50-ых успешно вложился в строительство трансконтинентальной железной дороги, и стал обладателем одного из крупнейших капиталов Америки. Последние пару лет юные денди странствовали по миру, наслаждаясь всеми благами цивилизации и прожигая полученное наследство.

– О чем это она? – с лица Чарли пропала белоснежная улыбка. Он вопросительно посмотрел на брата.

– Это какой-то бред, Чарли! – вскрикнул Генри Синклер, пытаясь встать со своего места, но диван будто не отпускал его. – Я так же, как и ты, не понимаю, о чем идёт речь.

– Речь идет об акциях Union Pacific Railroad, которыми ты завладел, подписав липовый договор дарения от имени брата! – спокойно ответила Блаватская голосом их отца, пристально глядя в глаза старшему из Синклеров.

– Чушь собачья! – Генри от возмущения покрылся красными пятнами. – Ты же знаешь, Чарли, мы с тобой всегда всё делим поровну!

– Но только не в этот раз, Гарри… – голос чревовещательницы был твёрд, в нем ощущалась непоколебимая уверенность и холодная ясность.

– А ведь я догадывался, что ты меня дуришь! – взволновано произнёс Чарльз, поднимаясь со своего места.

В салоне воцарилась гробовая тишина. Было слышно, как напольные часы, стоящие в дальнем углу, отбивают такт. Публика замерла в ожидании развязки этой семейной драмы.

– Неужели ты в это веришь, брат? – хриплым голосом спросил Генри, в горле у него пересохло.

– Наверное, лучше будет продолжить этот разговор в другом месте, – твёрдо ответил младший Синклер, направляясь к выходу.

Генри, наконец, смог подняться с дивана, и догоняя брата, злобно бросил в сторону Блаватской:

– Не знаю, как Вы это сделали, мерзкая ведьма, но Вам придётся за это ответить!

Оба брата удалились, оставив после себя тягостное молчание. В салоне стало душно.

– Ну, что же, лорд Уитмор, как видите, не всем по душе слушать правду, – улыбаясь, произнесла Блаватская своим обычным голосом, как только дверь за братьями Синклерами захлопнулась.

Известная лондонская меценатка, Леди Маргарет Чедвик, резко закрыла свой веер из слоновой кости с таким щелчком, что стоявший рядом юный лорд Уитмор вздрогнул.

– Какое… неприятное зрелище! – произнесла она сквозь зубы, стараясь держаться достойно и сохранять свои обычно безупречные манеры. Пальцы в кружевных перчатках судорожно перебирали звенья бриллиантового колье, украшавшего её тонкую шею.

– Полагаете? – тут же обратила на неё своё внимание Блаватская, – Здесь у каждого свои секреты, леди Чедвик. Неужели же у Вас их нет?

– У меня – нет! – улыбаясь, уверенно ответила Маргарет. – Каждый мой шаг освещается британской и иностранной прессой, и все знают, что у меня безупречная репутация. Боюсь, что моя персона, мадам Блаватская, будет Вам не интересна.

Леди Чедвик взяла под руку стоящего рядом лорда Уитмора-старшего, будто ища в этом поддержки и защиты. Лорд одобряюще накрыл её руку своей тёплой ладонью. Однако Блаватская не собиралась так просто отступать от насквозь фальшивой аристократки.

– Отнюдь, дорогая мисс Маргарет! – произнесла она голосом сладким, как отравленное вино. – Ваша персона куда интереснее, чем Вы пытаетесь нам показать. А Ваши украшения говорят о Вас ещё больше.

Блаватская медленно провела пальцами круг в воздухе, указывая на украшения чопорной британки. В свете свечей камни вспыхнули ярким светом, словно подсвеченные огнём изнутри.

– Это Cartier, не так ли? – уточнила Блаватская, делая театральную паузу. – Прекрасная работа!

– Это семейная реликвия, мадам! – хладнокровно парировала леди Чедвик, хотя голос её предательски дрогнул.

– Конечно, – с усмешкой кивнула провидица, – если считать семьёй мадемуазель Баруччи и её щедрых покровителей.

Все женщины в зале ахнули. Лорд Уитмор-младший подавился шампанским, а Уитмор-старший поспешил убрать свою руку с руки леди Чедвик.

История с драгоценностями парижской куртизанки Джулии Баруччи совсем недавно вызвала настоящий скандал в светском обществе. Осенью прошлого 1870-го года она мучительно умирала от чахотки в своей квартире на Рю де Бен, окружённая захватившими город революционерами и нищими. После её смерти остались драгоценности стоимостью в сотни тысяч франков, которые ушлые наследники поспешили реализовать при первой же возможности. Так, в начале 1871 года, крепко сжимая ручку кейса, набитого драгоценностями, полученными не самым достойным методом не самой достойной женщиной Парижа, Альфред Картье, чья ювелирная компания из-за революций и войн была на грани банкротства, сел на корабль, отплывающий в Англию.

А дальше драгоценности в считаные недели разлетелись за бесценок по миру. А дурная слава о них – ещё быстрее. Носить в приличном обществе украшения умершей куртизанки считалось верхом неприличия.

– Что ж, – взяв себя в руки, ответила аристократка. – Раз Вы так прекрасно осведомлены, мадам Блаватская, полагаю, Вы в курсе, что ювелирные изделия дома Cartier носят монаршие особы. Эти камни, – леди Маргарет дотронулась до своего колье, – эти камни, возможно, помнят грязь парижских улиц, стоны чахоточной шлюхи и прикосновения её похотливых покровителей. Но они все равно идеальны. Они – безупречное творение природы! И их невозможно ни запятнать, ни вознести до небес историей бывшего владельца.