Юлия Ковальчук – Пустошь Забвения (страница 3)

– Пойдеш-шь на север, дивья княжна, тут неподалеку есть поселение. Там я ребенка и взяла! – вновь со злобой прошипела нежить. – А за то, что лишила меня зрения и еды, тебе никогда не найти спасителя, ведь род волкодлаков давным-давно исчез!

Поднялся тут такой гогот, что волосы у княжны на голове зашевелились. Взревел и порывистый ветер, который погнал девицу с ребенком подальше от болота-топи и от злющей нежити. Кинулась Ива на север прочь из дремучего леса, прикрывая своей накидкой малое чадо. Она шла сквозь густые кустарники и заросли, одной рукой убирая колючие ветки. И ближе к рассвету наконец-то вышла к небольшому поселению, окруженному широким, распаханным вручную полем.

– Видать, пришли! – молвила Ива спящему ребенку. – Значит, я смогу тут подкрепиться и немного отдохнуть! А ты теперь к мамке с тятькой вернешься и даже не вспомнишь, что с тобой случилось. Пусть теперь кикимора болотная своей жабой подавится, а уж я-то спасителя найду во что бы то ни стало! Не верю, что род волкодлаков исчез. Врет нежить болотная!

Сжала крепче княжна младенца и быстро двинулась к деревянному, чуть покосившемуся частоколу, что служил кое-каким защитным барьером небольшого поселения.

ГЛАВА 2. Гонимый видениями

Он сам не знал, куда ему идти. Стоял на распутье, на перекрестке четырех дорог, да назад оглядывался. Смотрел на горы-великаны, где под шальной ветер резвился в детстве в образе черного волчонка с такими же волкодлаками, как он сам. А теперь, гонимый непонятными видениями, Ярун точно для себя решил покинуть родной кров и северные горы, где почти никого не осталось. Большую часть его рода скосила непобедимая хворь. Даже сильнейшие волхвы не смогли с этой напастью справиться. Ни заклинания, ни отвары, ни ритуалы не помогли, а все потому, что темная Навь совсем озверела.

Наслал Чернобог на племя волкодлаков, что охраняли северные земли от нежити, двенадцать сестер-трясавиц. Те же принесли с собой лихорадку с чахоткой, да еще десяток неизлечимых болячек. Извели они большую часть смертных, а кому удалось уцелеть, те ринулись куда подальше от этого гиблого места, только пятки сверкали. Вот и Ярун не мог более остаться тут. Все ему напоминало о смерти отца и матери, о суженой Гордее, умершей от страшного озноба. Думал он и о потере малых братьев-близнецов, которые еще не достигли брачного возраста. Оборвались их жизни так скоротечно и внезапно, что до сих пор не верилось. Лишь погост с каменными погребальными дольменами мозолил Яруну глаза, терзал сердце, больно жалил душу.

Оставаться на зараженных родных землях было опасно. В любой момент могла объявиться какая-нибудь из трясавиц. Впрочем, смерти Ярун вовсе не боялся. Его вырастили и научили быть не только мудрым волхвом, но и отважным воином. Правда, этого не хватило, чтобы спасти родных и близких, от этих дум Яруну горько становилось. Свежа была рана потери. И между тем он видел в своих видениях страшные вещи и девицу, которая звала его на помощь. Ей молодой волкодлак должен чем-то помочь, только пока еще не ведал чем именно.

Его гнали эти тревожные видения куда-то на восток с тех самых пор, как померли все родные. Конечно, в голове Яруна проскальзывали мысли о самообмане и на самом деле его никто не звал. Это лишь плод его воображения, чтобы заглушить душевную боль и одиночество. А ежели и так, то все одно: в родных местах жизни больше нет.

Ярун крепко держал в руке длинное копье-алебарду, служившее ему еще и посохом, да глядел по всем четырем сторонам. Назад ему пути не было. Вперед идти сомневался. На запад мог, но не хотел. Оставалось двигаться на восток. Именно туда несли его ноги. Он поднял глаза на хмурое небо, висевшее над его головой тяжелыми серыми тучами, а затем прикрыл веки и стал взывать к богу Велесу, чтобы тот благословил и подсказал волкодлаку верную дорогу. В очередной раз видения показывали ему юную девицу, что подобна белому лебедю, хрупкую да невинную. Лица, правда, ее он ни разу не видел, лишь изящное девичье очертание то появлялось, то исчезало в сознании боевого волхва. А вот мелодичный голос он ни с чьим другим не спутает. Звала его дева, будь он трижды проклят – звала! Открыл очи Ярун и увидел путь, вдруг засветившийся серебром. На восток идти все же надобно, в неизведанные им еще земли, авось придется свидеться с незнакомкой, которой так нужна была его помощь.

Уверенно зашагал Ярун по узкой тропинке, ведущей через дремучий лес, и к разным звукам прислушивался. Его звериный слух улавливал шуршание весенней листвы, что неспешно теребил ветерок, трель птиц и потрескивание сушняка, по которому пробегал лесной зверь. Тут-то хищное зрение волкодлака усилилось. Видел он, как чуть поодаль черный большущий паук загнал в свои сети стрекозу и вил вокруг нее свой паучий кокон. Еще узрел почти у самой макушки векового ясеня дупло, а в нем белку с бельчатами. На соседней ели навязчиво стучал дятел, клювом вытаскивая из коры насекомых. Еще видел, как серая маленькая лягушка сидела на широком листе репейника и попивала скопившуюся на нем утреннюю росу. Жила в этих местах природа, да ароматными травами и соцветиями баловала. Только вот надолго ли? Темная Навь, как тот паук, все живое в свои сети захватывала, и не было этому бедствию ни конца, ни края.

Как бы ни хотелось Яруну покидать место, где родился и вырос, но он все дальше отдалялся от дома по зову видений. За свои почти девятнадцать лет волкодлак еще никогда не был так далеко от северных гор, как теперь. И все новое, неизведанное вызывало в нем небывалое любопытство, от чего захотелось волхву обернуться темным огромным волком и промчаться по древнему лесу. Да так, что бы ветер трепал его густую шерсть, сердце бешено колотилось, а в глазах горел огонь свободы. Только вот свобода была делом мимолетным, почти как видения с той девушкой. Вроде бы есть она, а будто бы и нет никакой воли. Оставался ощутимым лишь всеобщий страх перед темной Навью. Его-то молодой волкодлак чувствовал всем своим нутром везде, куда бы ни пошел.

Ярун наморщил нос и принюхался. Снова этот ни с чем не сравнимый запах сгоревшего кострища и гнилья витал в воздухе, перебивая ароматы древнего леса. Именно так воняло, когда в поселение волкодлаков пришла самая настоящая смерть. Горестно сделалось на душе молодого волхва от вспоминания о том, как он потерял всех своих родных и близких. Перед глазами в очередной раз возникли погребальные дольмены. Ярун тряхнул головой в надежде, что эти больно терзающие душу картинки, наконец, исчезнут из его головы, но не выходило. Тогда молодой волхв сжал рукой свое волшебное копье-алебарду с такой силой, что натянулась добела кожа на костяшках его пальцев. Стукнул он древком по земле три раза, и алебарда тут же превратилась в небольшой топорик с тупым обухом. Быстро убрал его в походную суму Ярун и низко присел, будто готовясь к нападению. Вмиг высоко подпрыгнул волкодлак, а на твердую почву опустился уже грозно рычащим огромным черным хищником. Волк, не раздумывая, рванул с места в самую чащобу древнего леса. Он мчался быстрее ветра, рассекая воздух мощным телом, перепрыгивая валежник и колючие кустарники. А там, где пробегал, оставались на поверхности когтистые большущие следы. Мчался волкодлак туда, куда глаза глядели, лишь бы подальше от скорбных воспоминаний. Конечно, Ярун прекрасно осознавал, что беги не беги, а от себя и своего горя далеко не уйдешь. Нужно было ему пережить боль потери. Как-то постараться начать жить заново, да найти ту девицу из видений, авось тогда и покинут волхва душевные терзания.

Сколько верст отмахал по лесу Ярун, то было неведомо, но много. Остановился волкодлак лишь тогда, когда учуял смертных, работающих в поле. Крепкие мужики вручную засеивали некогда плодородную почву в надежде, что в эту весну взойдут на ней зеленые колосья пшеницы. Молодой волкодлак притаился за высокими елями и острым хищным взором глядел вдаль на небольшое поселение, расположившееся рядом с быстротечной глубокой рекой.

– Маклай, закругляться надобно. – Мужик средних лет, крепкий, будто какой богатырь, поправил красный пояс под животом, а затем смахнул со лба испарину. – В жаркий полдень сама полудница в поля выходит хороводы водить. Того и гляди заведет нас туда, откуда назад не возвращаются!

– А ты, поди, испугался, Кузей? – расхохотался Маклай, такой же огромный, что скала, селянин. Видать, главный из пяти работяг. – Негоже нам нежити бояться, когда жрать по зиме нечего будет! Али душа к Прасковье рвется? По молодой супружнице поди истосковался!

Раздался тут мужской гогот. Смешно мужикам было. Смеялись они и продолжали сеять, а Кузей почесывал затылок и глядел на своих соплеменников с некой обидой. А когда вспомнил свою красу ненаглядную, то тоже усмехнулся, хороша была молодуха, глаз не оторвать.

– И вправду истосковался, братцы, – прогудел Кузей. – Как представлю женские прелести, так и вовсе обо всем на свете забываю. – Упоминая о супружнице, Кузей не забыл и на себе показать, какими пышными достоинствами обладала его Прасковья, от этого мужики и вовсе смехом закатились. Ярун же наблюдал за ними и чуял – беда близко. – Так-то оно так, братцы, – успокоившись, продолжил Кузей. – Однако полудница не любит, когда в самый полдень в поле работают. Если увидит нас, то не обрадуется.