Юлия Королева – Анютка-малютка. Повесть (страница 9)
Сказала ей об этом вечером, когда Настя с дойки пришла.
– Анютка-то, Настя, вовсе и не на бригадира похожая… – заметила осторожно.
– А на кого же? – отстраненно спросила Настя, очищая от скорлупы вареное яичко.
– На маму твою, на Дарью, один в один лицо!
– Мам – мягко заметила молодая женщина – ты это говоришь, потому что я с Аней холодна и любви своей материнской ей не показываю? Откуда же ты мамку мою помнишь – столько лет прошло?
– А разве такое забывается, Настя? До сей поры она у меня перед глазами, будто живая… И по ночам снится мне, как я ее спиртом протирала в теплушке Платоновой, да поила ее теплой водой…
Настя только вздохнула:
– Не знаю, почему ты в ней мамины черты видишь. Я так в ней Ивана вижу, и ничего с этим поделать не могу.
Она встала и пошла в комнату, где Анютка, обложенная подушками со всех сторон, сосредоточенно играла сшитой из тряпиц Ефросиньей куклой с нарисованным карандашом лицом.
Мишка Калашников семью Ефросиньи не оставлял, словно чувствовал какой-то долг перед дедом Платоном. Ни сама Ефросинья, ни тем более Настя и не знали, что перед смертью дед Платон взял с Мишки обещание, что не оставит он Ефросинью и девочку и по мере возможностей, будет о них заботиться. И поскольку у Мишки свои сестры еще были, хотя и стали они уже тоже взрослыми девушками, но Мишка нет-нет, да и помогал старушке и дочери ее. То приедет, в ограде сараюшку подправит, то хлев, где хрюкала свинья Машка, подновит, то заборчик починит, то досочку проломившуюся на крылечке заменит. Хмур, угрюм, малоразговорчив, покуривает себе скрученную папироску, да дело делает. Потом намоется в натопленной бане, напьется чаю с калачиками, которые умело стряпала Ефросинья, немного подержит на руках Анютку, что-то там болтая ей, и отправится в свою теплушку в лесу. От налитой стопочки чаще всего отказывался – кривил лицо, давая понять, что не любит он это дело, но при сильной усталости мог и пригубить.
И вот как-то раз, когда Анютке уже год исполнился, теплым июньским вечером, услышала тетка Ефросинья разговор. Случайно это произошло – не спала она, все ворочалась, одолевали думы, все не могла никак уснуть, и услышала вдруг, как скрипнули половицы под легкими Настиными шагами. Потом увидела светлый ее силуэт в одной рубашке, заметила, как накинула та большой вязанный платок себе на плечи, да выскользнула прямо босиком во двор.
Чуя почему-то недоброе, одолеваемая беспокойством, осторожно пошла за ней, прислушиваясь острым своим слухом, сохранившимся до самой старости.
Увидела ее фигурку около калитки, схоронилась за поленницей, тут же услышала, как переступает за воротами лошадка с ноги на ногу, поняла, что Мишка это приехал, только вот зачем? Не мог, что ли, с Настеной днем поговорить, дома?
– Миша, ты зачем звал меня? – тонкий, словно колокольчик, голос Насти, прорезал ночную тишину, звучал он так тихо и нежно, что тетка Ефросинья замерла, ожидая ответа Михаила.
– Настя, я сказать хотел… выходи за меня замуж. Чего тебе одной горе мыкать – мать у тебя уже старая, ребенок… А я… не обижу ни тебя, ни дитя, любить вас буду…
Тихий Настин смех больно полоснул старую женщину по сердцу – она уж и не помнила, когда ее Настена смеялась… Постоянно задумчивая, хмурая, неулыбчивая…
– Миш, да ты что? Ты же старше меня на шестнадцать лет! И потом – что же ты, не побоишься порченную девку замуж взять?
– Мне до того дела нет – по голосу было понятно, что Михаил хмурится и сердится – чего там в прошлом у каждого из нас было – это только наше дело и ничье больше. Настоящим жить надо…
– И ты мне предлагаешь в лес к тебе уехать вместе с дочерью – Настя как-то недобро усмехнулась – прости, Миша, не готова я к такому. Анютка растет, мама стареет, и мне надо думать о том, что дальше будет. Права была мама – учиться мне надо было, да видать, я не созрела тогда, чтобы всерьез ее слова воспринимать, а сейчас понимаю, как она тогда права была. Пока у нее здоровье и силы есть, да пока Анютка мала еще – я планирую исправить это…
– Что же ты надумала, Настя?
– В город поеду, в училище… Специальность мне нужна, чтобы не просто дояркой быть…
Прислонившись к поленнице, тетка Ефросинья слушала дочь, схватившись за сердце, и со страхом думала о том, как же она останется одна с малышкой.
Часть 7
– Это потому что я лесник, да? – спросил Михаил тихо, но так, что Ефросинья услышала его.
– Миша, да причем тут это? Лесник – не лесник – какая разница?! Пойми, не люблю я тебя, и идти замуж за нелюбимого, пусть даже и в моем положении, не хочу.
Михаил взял Настю за узкие плечики, сжал их так, что она охнула, даром, что руки у него крепкие, мозолистые, работой натруженные.
– Настя, я за нас двоих отлюблю!
– Нет, Миша! И пусти меня, больно! Сжал, словно медведь…
– Прости… Но может… Ты подумаешь хотя бы?
– Нет, Миша, и думать не стану, зачем тебе понапрасну надежду давать. Не люб ты мне, не буду я мучить ни тебя, ни себя! Прости…
Она развернулась от калитки, и Ефросинья быстро, насколько позволяли больные ноги, кинулась в дом.
Всю ночь не спала она после услышанного. Все думала – раньше Настя боялась в райцентр-то на учебу поехать – а что же сейчас? И пришла вдруг в голову страшная мысль – а уж не собирается ли она в городе искать отца своего ребенка? Вон, в последнее время ходит – вся в себе, думает о чем-то, снова плачет по ночам, неужто все еще любит своего этого Ивана?! Да ведь не нужна она ему, как не поймет?! А может она, Ефросинья, ошибается, и все ж таки Настя действительно учиться надумала? Тогда конечно, чего ей в деревне сидеть… Профессию надо какую – никакую получать, вся жизнь впереди, вечно в доярках не просидишь. Зашлось снова беспокойное сердце – переживания за дочь и судьбу ее и внучкину не скоро позволят обрести Ефросинье желанный покой. И все мучили мысли – если правда то, что говорила Мишке ее дочь, когда же она ей сказать собирается.
Но Настя, видимо, сначала решила все хорошо обдумать, прежде чем с матерью поговорить, а потому разговор этот затянулся аж до конца июня месяца. И все же, когда за ужином однажды Настя сказала ей, что хотела побеседовать, Ефросинья сразу поняла – вот оно, началось…
– Мамка – Настя опустила взгляд в кружку – мне поговорить надобно с тобой…
Словно собираясь с духом, вздохнула глубоко и продолжила:
– Ты мне говорила когда-то, что учиться надобно – я тебя не послухала. Теперь понимаю, что права ты оказалась – коли бы училась я тогда, так и на глупости времени бы не было. Я только сейчас это поняла. Но время идет, Анютка растет, а у меня все профессии нет, и в доярках я вечно ходить не хочу, надобно мне, чтобы дочь мной гордилась. Отпусти меня, мама, в город, учиться, на курсы счетоводов при училище, год они длятся, потом кассиром могу тут устроиться, при колхозе… Ребенок маленький, далеко не отправят, коли заявление написать…
– Настенька – Ефросинья смотрела на дочь – а как же мы с Анюткой? Ребенок маленький, скучать станет… Да и я… А если крякну где? Кто прибежит, поможет?
– Мама, ну ты что? – дочь положила свою ладошку на темную руку матери, заговорила вкрадчиво – ты что, мамочка? Ты у меня еще – ого-го! Да и Анютка спокойная, хлопот не доставляет, и грудью я уже не кормлю. Всего год потерпеть, а я приезжать стану! Каждые выходные приезжать буду, у них там субботу и воскресенье выходной для учеников, а коли повезет – подработку там найду! Мне учиться надо, мама! Разве не понимаешь ты меня?!
Ефросинья хорошо понимала, и сама ведь когда-то говорила, что дочери профессия нужна… А теперь помочь отказывается ей…
– А потом, как Анютка и вовсе подрастет, я в училище поступлю, доучусь два года – и образование у меня будет уже профессиональное, по специальности!
Понимала Ефросинья – собраться надо, сделать так, чтобы смогла Настя хоть какую-то специальность сначала приобрести. Ничего, если каждые выходные будет приезжать – она, Ефросинья, справится. С Анюткой действительно не так много проблем, а дочке и правда учиться нужно, у нее вся жизнь впереди, ей еще ребенка поднимать.
– В добрый путь, дочка – сказала она тогда – смотри, не подведи нас с Анечкой, мы ждать тебя будем!
Так Настя поступила на курсы счетоводов при училище, и действительно приезжала из города каждые выходные, благо, пустили до их деревни автобус – старенький, пофыркивающий на поворотах, и часто ломающийся, да иногда и посредине пути, и приходилось тогда пассажирам толкать его, отчего заглохнувший транспорт фырчал, плевался, и наконец заводился.
Всякий раз замирало сердце Ефросиньи, когда Настя приезжала на выходные – не может же быть так, чтобы она совсем по дочери не скучала? Но Настенька подходила к Анютке, брала ее на руки, целовала пухлые, чуть смугловатые, щеки, давала в руки какую-нибудь очередную безделицу, привезенную из города, усаживала снова в подушки, и старалась пойти побыстрее делать домашние дела.
Вот так и вышло, что первые шаги сделала Анечка не к матери своей, а к бабушке, побежала впервые непослушными ножками, заливисто смеясь, не к матери своей, а к бабушке, обхватила ее ноги и, задрав головенку, посмотрела своими пронзительными глазами. Ефросинья перекрестилась:
– Ох, хосподи, ажник Дарья на меня смотрит!
Она подхватывала девочку на руки, и тоже смеялась, глядя на свою кровиночку – внучку, целовала щечки, вдыхала детский молочный запах кожи и стирала со своей щеки скупую слезу.