Юлия Королева – Анютка-малютка. Повесть (страница 8)
И когда положили на грудь новоиспеченной матери новорожденного, она вдруг, словно бы со страхом, всмотрелась в маленькое личико с темными глазками, потом кинула вопросительный взгляд на улыбчивую акушерку среднего возраста в шапочке и халате.
– А чего ты, мамаша, не улыбаешься? – спросила та – девочка у тебя, дочка, глянь, какая славная! На тебя-то совсем не похожа, видать, в батькину породу пошла! А крохотная-то какая!
Не этого ждала Настя – в очередной раз накрыло ее разочарование, накатила какая-то смертная тоска – вот и тут она в своих мечтах и желаниях пролетела, вот и тут не оправдалось то, что она ожидала. Вместо сына – защитника у нее девочка, дочка. Смотрела на скукоженное личико с закрытыми глазками и со страхом вдруг поняла – ничего она не чувствует к этому ребенку.
Часть 6
Забирал Настю из райцентра вместе с дочерью тот же Мишка Калашников. Как всегда – ни о чем не спрашивал, ничего не говорил, держал в руках поводья, сидя на телеге, да знай себе покрикивал на нерасторопную лошаденку, тоскливо опустившую голову вниз. Один раз глянул из-под насупленных бровей в Настину сторону:
– Не застудишь дитя-то? А то вон, возьми телогрейку мою…
Настя только плечом пожала – ей не хотелось разговаривать, и вообще – не хотелось ничего вовсе, болело и ныло все тело, ломило груди от приливающего молока, она то и дело смотрела на маленькое личико своей спящей дочери и оставалась абсолютно равнодушной к ней. Мечталось об одном – вот закроет она сейчас глаза, а потом распахнет их – и нет ничего этого: ни серой дороги, ни цветущих кустов по сторонам, ни темнеющего леса вдали, ни этой крошечной девочки, которая, казалось, была похожа на своего отца.
Тетка Ефросинья ждала их у ворот, нетерпеливо вглядываясь в конец улицы, откуда должна была появиться лошаденка Мишки, кинулась навстречу, сжимая кулаки у груди, как только лошадь подъехала к дому.
– Настенька, дочка!
– Мама!
Обнялись они, обе роняли слезы, глядя друг на друга. Ефросинья отметила и синие круги под красивыми, голубыми глазами, и нервные движения тонких пальцев, когда поправляла она платок на голове, и подрагивающие губы, словно та прямо сейчас готова была в голос разрыдаться.
А Настя заметила тревогу в глазах матери – как она родила, все ли нормально, здоров ли ребенок.
– Ну, поздравляю тебя, тетка Ефросинья, с внучком или внучкой, кто там у вас – буркнул Мишка.
– Миша, спасибо тебе! – Ефросинья поклонилась мужчине в пояс – ты вечером заезжай – выпьем по стопочке за здоровье внучка…
Когда вошли они в дом, заметила пожилая женщина и разочарование в глазах Насти.
– У меня, мама, девка родилась – сказала та, передавая теплый кулек в одеяльце на руки матери.
– Да это ж чудесно, девочка моя, чудесно! – Ефросинья стала быстро распеленывать внучку, у нее уже все было готово для девочки, даром она что ли по вечерам пеленки – распашонки шила из того ситцу, да фланели, что прикупила в лавке.
Распеленав малышку, которая громко закряхтела, требуя мамкину грудь, она восхитилась:
– Крохотка какая! Настенька, покорми ее, вон как губки вытягивает, видно, есть хочет! Как назовешь доченьку?
Настя нехотя протянула к ребенку руки, взяла ее и приложила к груди, потом сказала устало:
– Не знаю, мама! Дай ты имя ей…
Глянув на изменившуюся дочь, Ефросинья покачала головой.
– Хорошо, как знаешь… А коли не понравится тебе?
– Мне все равно. И я на твой вкус полагаюсь, мама, так что, думаю, понравится.
Имя Ефросинья не вымучивала – сказала Насте, что будут девочку звать Анюткой. Та только плечом пожала:
– Анютка, так Анютка, значит, так тому и быть…
Как же воспряла старая Ефросинья! Знала – помочь надо дочери поднять малышку, вывести в люди, а значит, держаться надо, не обращать внимания на подступающую немощь и глубокую старость. Как любила она девочку, как холила и лелеяла, как старалась, чтобы комфортно было малышке! Одно ее беспокоило – Настя… Замечала она, что дочь словно отстранена от ребенка, не гулит с ней, не разговаривает, не ласкает ее, не было в ней видно того материнского тепла, которое просыпается в каждой женщине с рождением малыша, она старалась брать девочку на руки только во время кормления и переодевания, а все остальное время держать ее в зыбке и качать, желая, чтобы та поскорее уснула. Нет, ничего нельзя было сказать о Насте, – лодырем она никогда не была, она ухаживала за ребенком, стирала нехитрые ее одежки и пеленки, мыла ее, переодевала, старалась как-то облегчить и домашние дела для своей матери – в общем, на кровати не валялась, крутилась – вертелась целый день, ночью к плачущей девочке вставала, не позволяя делать этого Ефросинье, мол, отдыхать тебе, мама, надо больше – но с горечью на сердце видела мудрая Ефросинья, что дочь не испытывает материнских чувств к своему ребенку, и тяжело ей было это признать.
Решила она поговорить с Настей, да только разговор этот ни к чему не привел. Когда осторожно высказала она дочери опасения свои и наблюдения по поводу того, что девочка не вызывает у нее теплого, материнского, та только грустно голову опустила.
– Права ты, мамка… Ничего я с собой поделать не могу… Ведь сына я ждала, а тут дочка народилась – не чувствую я к ней ничего! Знаю, что плохо это, но поделать ничего не могу – она словно бы чужая мне. Я ведь сына хотела, мама! Сына! А народилась дочь – и опять будто все не по моему, будто не свою жизнь я живу, понимаешь, мама?!
По щекам девушки с тонкой белой кожей побежали слезы. Измучена она была сначала предательством Ивана, его быстрым побегом после окончания работ в Сутое, потом – ранней беременностью, разговорами за спиной, думами – уж не совершила ли она ошибку, решив ребенка оставить, мечтами о том, что родится мальчик и разочарованием, что родилась девочка. И тут же, будто в оправдание себе, сказала:
– Разве вы раньше шибко со своими детками ластились? Шибко их баловали вниманием-то? Нет ведь, мама! Для вас главное было – что бы сытые были, одетые, да здоровые…
– Так ведь раньше, доченька, и время другое было – голод, холод, война… А сейчас мирное время, кому еще свою любовь и ласку дарить, кроме как не дитя родному?
Тогда Настя ничего ей не ответила, а как минуло девочке два месяца – вышла на работу на ферму, сказав, что работать надо, зарабатывать для ребенка, для дальнейшей ее жизни. Нечего дома рассиживать… Прибегала она только на кормление, а все остальное время справлялась Ефросинья с маленькой внучкой прекрасно. Настя же, пришедши с дойки домой, тут же хваталась за домашние дела, и казалось Ефросинье, что делает она это не от большого желания, а только лишь для того, чтобы дочку свою на руки не брать, не играть с ней, любви своей не показывать. Да была ли та любовь? Казалось, до сих пор Настя пребывала в недоумении, – зачем родила она этого ребенка – а тетка Ефросинья все надеялась да верила, что перевесит в Насте наконец то материнское, проснется со временем, потому как разве ж можно не любить это чудо?
– Что, Настена, не шибко браво без мужика ребенка растить? – как-то раз спросила ее в сельпо вездесущая бабка Антошиха, так называли ее по мужу, которого звали Антоном. Она стояла, опершись о подоконник, и разговаривала с Катериной, бессменным продавцом сельпо. Любопытство овладевало ей всякий раз, когда она видела Настю.
– Нормально – коротко ответила Настена, кинув хмурый взгляд на первую деревенскую сплетницу – а вам что за печаль, тетка Глаша, у вас-то мужик есть, да и ребят маленьких вроде больше не предвидится, только внуков теперь ждать?!
Антошиха не нашла, что ответить, и Настя, кивнув ей и Катерине, вышла за дверь. Женщины тут же принялись переговариваться.
– Матку опозорила, бесстыжая – и туда же, все с гонором! – говорила Антошиха – ей теперь глаз от земли поднять нельзя, а она, ишь – еще и дерзит! Пропесочили бы ее на собрании ячейки комсомольской за ее распутство, да она туда не ходит, мол, дитяяяя у меня – пропела женщина, рассердившись неизвестно на что.
Катерина только рукой махнула:
– Да кому она теперь такая нужна будет! Нормальных девок мужики замуж не берут, а тут – с дитем, неизвестно от кого нагулянным!
– И не говори! Не хотела бы я своему Гришке такую невестку гуляшшую! Ить сама посуди – седни она с одним, завтре – с другим, а там уж и какой ребеночек появится неизвестно, от кого! Ох, стыдоба!
Но эти разговоры добродетельных кумушек словно стороной обходили Настю, Ефросинью и малышку.
Росла Анютка не по дням, а по часам, только замечала Ефросинья, что хрупкая она очень, маленькая, как кнопка, совсем не по возрасту рост ее. Да и пришедшая однажды фельдшер сказала:
– Куклена у вас какая-то растет, пупсик настоящий, крошечная девочка совсем, и росточком мала будет – не шибко это хорошо, в кого же она у вас такая недоросток-то?! – а потом, подумав немного, улыбнулась – еще и Анюткой назвали! Анютка – малютка!
С удовольствием наблюдала Ефросинья, как растет ее внучка, прикипела к ней сердцем сильнее, чем к Насте когда-то. А как-то раз, играя вечером с малышкой на кровати своей, накрытой пестрым лоскутным одеялом, она глянула на внучку, – та в этот момент тоже подняла на нее свои глазенки – и ахнула: смотрела на нее не кто-то, а Дарья. Тот же взгляд темных пронзительных глаз, те же волосы, темные, видно сразу, что вырастет – густыми будут, те же пухлые губы… И росточком Даша, бабка Анюткина, тоже маленькая была… А Настя почему-то думает, что дочка ее на Ивана походит внешностью, может, поэтому она холодна к девочке?