Юлия Королева – Анютка-малютка. Повесть (страница 10)
– Бедовая ты моя головушка! – бормотала про себя – и батьке ты не нужна, и мамка вон – лицо кривит, когда смотрит на тебя, будто своего Ивана в тебе видит, а ты у меня наоборот, на бабку свою настоящую похожа!
Настя быстро переняла повадки и привычки, а также поведение городских девушек. Через месяц, приехав на очередные выходные, она сообщила Ефросинье, что нашла работу по вечерам – мыть полы в какой-то конторе на рынке, там, где, по ее словам, сидела сама администрация. Платили немного, но Настя не скупилась на гостинцы для дочки и матери, да еще и остаток денег домой привозила, оставляя себе на самое необходимое. Ефросинья сначала отказывалась от денег, возмущалась, мол, все у них есть, огородина растет, овощи свои, яблоки опять же, земляника в лесу, грибы, но Настя оставляла деньги где-нибудь на буфете или на комоде, специально перед отъездом, и Ефросинья только руками всплескивала – вот же упрямая девчонка, как сама там живет – непонятно, не сказать, что за свое мытье полов получает много, а ишь ты – умудряется выкраивать.
С Мишкой Калашниковым старалась Настя больше не встречаться, да и он, зная, что она только в конце недели приезжает, Ефросинью старался проведать посреди недели. В деревне про Настю уже что только не говорили. Неугомонная Антошиха распиналась у сельпо:
– Вот же бесстыжая! Ребенок еще крохотка, а она его на мамку свесила, и в город укатила, хвостом там крутить!
– Да почему сразу хвостом? – вопрошали бабы – она, вроде как, работает там ишшо! Пусть уборщицей, но все ж таки, какая – никакая, а копейка!
– Ха, работает, кому вы поверили, дуры?! Да и учеба – не про нее, однако! Так, поехала приключений на свой облезлый хвост искать! Будто не знаете, че с такими бываеть в городах этих! Издалека видать птицу по полету, скоро мужиков начнеть в деревню возить, Ефросинье показывать, да выбирать, какой лучше!
– Ну чего ты треплешься, Антошиха! Совсем мозги растеряла! И как не совестно говорить такое про девчонку?!
– А чего мне совестно должно быть? Я с посторонним мужиком не спала, и ненужной ему потом не стала! А она, видать, не сильно нужна была своему этому городскому, коли он ее с пузом бросил! А то раскудахтались тут некоторые, что он ее в город забереть, а он ее и видеть-то тепереча не хочет – глаз не кажеть и дитя не признаеть!
– Пошто же не признаеть? У них Анютка, как Ивановна записана в метриках!
– Мало ли чего? Сама захотела, да записала!
Разговоры эти тетки Антошихи дошли до Ефросиньи. Честно говоря, долго она терпела, ничего той не высказывала, тем более, что Антошиха при ней только елейно улыбалась, а вот за спиной болтала всякое. Но тут уж Ефросинья не выдержала, тем более, про ее любимую малютку речь шла. Взяла на дворе крепкую хворостину, да отправилась прямиком к Антошихе домой.
Та как раз одна была, раскрасневшаяся, в повязанном по-бабьи платке с торчащими концами на лбу, она в сенках рубила крапиву поросятам в большом деревянном корыте. Увидев Ефросинью, опешила, а когда та, схватив ее своею тяжелой, натруженной и до сих пор такой сильной рукой, втолкнула в горницу, и вовсе хотела завопить. Да не успела – Ефросинья толчком отправила ее на кровать в углу.
– Ты чего, Фроська?! – заверещала Антошиха – белены объелась иль какая лихоманка тебя взяла?!
– Я сейчас покажу тебе лихоманку! – закричала Ефросинья, потрясая хворостиной над распластанным грузным телом – а ну давай, скидывай портки, я тебя сейчас учить буду, как по деревне о моих девчонках сплетни таскать!
– Да ты что, Фроська,с ума сошла?! Ниче я не таскала!
– Как жа не таскала, коли мне уже добрые люди донесли? – спросила Ефросинья и занесла руку для первого удара.
– Ой, не надо! – прокричала Антошиха – Фроська, не доводи до греха, я до участкового пойду!
– Иди! Я ему заявление напишу, как ты мою дочку по деревне позоришь! Змея подколодная!
– Фроська, не надо! Не буду я больше про Наську твою говорить, не буду, Христом клянусь! – и Антошиха перекрестилась на иконы в углу.
– Смотри! – Ефросинья бросила на пол хворостину – ты, Глашка, на иконах поклялась, а я свидетель! Нарушишь клятву – покараеть тебя Господь своей всемогущей дланью!Поняла ли?
– Поняла, Фросенька! – тоненько запричитала Антошиха – не губи только!
С тех самых пор Антошиха в своих высказываниях про Настю стала осторожна, и не понятно было, кого она боялась больше – Ефросинью или икон в своем красном углу.
За всеми этими заботами – хлопотами, за Настиной учебой, которая ей очень нравилась, забыла Ефросинья, какую думу она думала в ту ночь, когда подслушала разговор Насти и Мишки Калашникова. Настена действительно будто бы в учебу углубилась – рассказывала матери, как интересно ей с новыми подругами, много говорила про преподавателей, приезжала из города веселая, привозила то отрез на платье Ефросинье, то какой-нибудь наряд для Анютки, который умудрялась купить на рынке, то что-нибудь вкусное. Неприятно кольнули воспоминания о думах той ночью, когда как-то раз встретившаяся ей на пути Тася Сучкова сказала:
– Тетя Ефросинья, погодь-ка, сказать чегой-то надо…
– Чего тебе, Тася? – остановилась Ефросинья. Нехорошо стало на сердце – Тася ее к колодцу отвела, чтобы навстречу шедшие разговор их не услышали.
– Тетя Ефросинья, мы пару ден назад в город по делам мотались – ягоды набрали продавать, да с автобуса-то видели, как Настя твоя с каким-то будто мужиком разговаривала.
– Че за мужик? – запечалилась Ефросинья – на бригадира бывшего похож али нет?
Тася с досадой цокнула языком.
– Не успела я хорошо-то рассмотреть… Может, он, а может, и нет… Будто похож, а будто и не он. Но ты не печалься раньше времени-то… Можа, с кем учиться она, оттуда парень-то… Наська девка красивая, вьются они за ней, как ужи.
Ефросинья благодарно руку пожала женщине, которая ей в дочери годилась – было Тасе чуть больше тридцати.
– Спасибо тебе, Таисьюшка, только просьба – не болтай по деревне-то, сама знаешь, у нас тут любители языками потрепать…
– Да нешто я не понимаю? – Тася брови свои густые нахмурила – одна только Антошиха чего стоит… Да попритихла она сейчас-то, слава богу…
И снова тревога в сердце у Ефросиньи – а ну, как видится Настя со своим бригадиром, нашла его там, в городе… Ахнула про себя, прикрыв рот ладошкой, чтобы не слыхал никто – нет ли у нее намерения семью Ивана этого разбить?
Но дочь, приехавшая в субботу, развеяла все ее сомнения по поводу неизвестного мужчины. Когда Ефросинья за ужином аккуратно подступила к ней с разговорами, Настя сразу поняла, о чем речь идет и что тревожит ее мать, что печалит.
– Мам, ну что ты сплетни всяческие слушаешь? Учимся мы вместе с этим парнем, и только… Он со мной на одном курсе, обсуждали учебу… – она обняла Ефросинью – успокойся, мама, все у меня нормально, а Ваня… Ваня в прошлом остался, и никак это уже не исправишь, я ведь не собираюсь семью его разрушать…
Ефросинья после разговора с дочерью как-то даже поуспокоилась, да и без этого хватало забот и тревог, так что негоже было еще и об том печалиться. Да и Настя раньше никогда ей не врала, так что верила она дочери своей.
По-прежнему жили они с Анюткой, и не мыслила своего существования Ефросинья без этой улыбчивой девочки с большими карими глазами, которая напоминала ей Дарью. Волосики у Анютки стали отрастать, да такие красивые, блестящие, густые и локонами завивались. Любовалась на нее Ефросинья и думала с горечью о том, что у красивых судьба чаще всего несчастливая, говорят же – не родись красивой… Рост вот только подводил Анютку, уж и соседи все, кто девочку видел, говорили, что будет девка недорослем. Незлобиво обзывая их самих недорослями, Ефросинья говорила им, что маленькая собачка до старости щенком остается.
И вроде бы забывалась постепенно, отходила на второй план история с красавцем – бригадиром, который знать не желал о своей дочери. Но вот однажды в конце октября, утром, в Сутой въехала незнакомая машина – черная, блестящая, словно вороново крыло. Проехав улицу и свернув на соседнюю, машина остановилась у дома Ефросиньи Брылевой.
Часть 8
Октябрьский беспокойный ветерок гонял по дороге скупой осенний лист – облетели все деревья и стояли голыми, болтая на ветру беспокойными ветками. Ветер еще не был по-настоящему зимним, холодным, но уже пробирался под теплые тулупы и тужурки.
Гадая, чья же это машина остановилась возле их дома, Ефросинья накинула на плечи недавно связанную шаленку, теплую и пушистую, и вышла во двор, поежившись от подступающего к телу холода.
Отворив ворота, она увидела перед собой женщину средних лет, младше себя, по-городскому ухоженную, в дорогом полушубке темного меха и модной шляпке. На ногах у женщины были ботики на каблучках, в руках она сжимала сумочку с золотистой бляхой.
Выражение ее холодных строгих глаз говорило о том, что приехала она сюда вовсе не за тем, чтобы вести душещипательные разговоры. И сразу было понятно – никакой ошибки нет, женщина целенаправленно ехала к Ефросинье. За стеклом автомобиля виднелся мужской силуэт, но было видно, что мужчина не собирался выходить и разговаривать – он даже не повернул головы, когда Ефросинья отворила ворота и вышла.
– Здравствуйте! – скрипучий голос незнакомки словно царапнул чем-то острым по стеклу – по телу в районе шеи побежали неприятные мурашки – вы – Ефросинья Савельевна Брылева?