Юлия Королева – Анютка-малютка. Повесть (страница 7)

С трудом, но удалось Ефросинье убедить дочь не совершать глупостей. А Насте, честно сказать, и самой страшно было идти на такое – не знала она, чем это обернуться может, тем более, понимала, что если для этого в больницу в райцентр поедет, все равно известно рано или поздно станет, что она… от дитя избавилась. Такие новости втайне долго не держатся.

Неопытная, молоденькая, ни к чему не готовая, ранимая сама по себе, она с холодом в сердце думала о том, как станут обсуждать ее односельчане, особенно когда увидят выросший ее живот. Что она сможет сказать им в ответ?

Заговорила об этом с матерью, а та ответила:

– А чего ты боисься? Ну, поболтают, да забудут! Внимания меньше обращай! Людям только посудачить, а ты не реагируй – так сплетни и поутихнут! Ты плохого ничего не совершила – родится скоро еще один член общества, рази это позор?! Ты никого не убила, мужика чужого из семьи не уводила, никого не обманула и ничего не украла! А те кто трепятся – пусть сначала на себя поглядят!

Изо всех сил старалась Настя скрыть свое незавидное положение, и молилась только об одном – чтобы не слишком был виден живот. Почему-то это казалось самым постыдным для нее. То, что потом будет ребенок – с этим она, как с уже свершившимся фактом, смирится, да и сельчане тоже утихнут, а вот то, что будет она ходить с животом по всей деревне… Да какая уж тут гордость? Тут голову надо от стыда опустить, и в землю глядючи, ходить!

Скоро уже и остальные доярки на ферме, подружки Насти, заметили, что фигура девушки приобрела приятные округлости, прежде неведомые глазу. Была она раньше угловатая, чуть нескладная, а тут вроде как и грудь попышнела, и бедра округлились…

– Что-то ты, Наська, никак потолстела, будто на дрожжах?! – смеялась одна из ее подруг, Наташа.

– Глупостей не говори! – поморщилась Настя, но любопытная подруга, устроившись недалеко от нее, была намерена продолжить разговор.

– Не появлялся этот твой, бригадир? – в голосе ее чувствовалось вроде бы как и участие, но Настя-то знала, что это обычное бабское любопытство.

– Не появлялся – коротко бросила она, нахмурившись.

– Что делать-то будешь? В город поедешь, искать его?

– Да на что он мне сдался? – негромко, но со злостью в голосе, спросила ее Настя – еще бегать за ним, что ли?

– А ты думаешь, я ничего не вижу? – Наташка сощурила глаза – ты ить беременная от него! Я хоть и твоего возраста, но совсем не дура, прекрасно понимаю, чего ты пополнела, хоть заодевайся просторными-то платьями – пузо свое не скроешь!

– И чего болтаешь, дура?! – побледнела Настя – работать давай, а не ерунду молоть!

– Да ты не бойся, – я не трепло какое – никому не скажу!

Но как известно, язык бабий – враг не только ее, но и окружающих, и непонятно – с Наташкиной подачи или нет, но скоро поползли по Сутою осторожные слухи – мол, дочка-то Ефросиньи Савельевны Брылевой в положении. Еще больше слухи эти подтвердились тогда, когда сама тетка Ефросинья пришла в сельпо и купила там несколько метров ситцу в веселенькую расцветку, да несколько метров фланели. Словоохотливая продавец Катерина попыталась расспросить у нее, куда это она столько набирает, да тетка Ефросинья сказала, как отрезала:

– Твое дело, Катерина – продавать, а мое – куплять! А все остальное тебе знать не надобно, меньше будешь знать – крепче спать станешь, не нами сказано, а старыми ишшо людьми!

И она, гордо обметая подолом ситцевой юбки серые от пыли полы в сельпо, прошла к выходу. Екатерина только цыкнула с досады вдогонку, но ничего не сказала – засмеет тетка Ефросинья, такие слова найдет, что потом самой стыдно станет, так что связываться с ней – себе дороже. Следующим шагом было – пойти в лесничий домик Мишки Калашникова. Что она и сделала сразу, как снег сошел. Настя к тому времени без повода старалась из дома носа не показывать. На дойку ходила, как положено, пряча за широким платком большой свой живот, с товарками не разговаривала, хотя те и лезли с беседами – что, да как, будет ли Настя отца искать и сообщать ему о младенчике, кто-то сочувствовал, кто-то ругал, но все эти разговоры словно мимо нее проходили. Жизнь ее… словно застопорилась где-то, а сама она, Настя, все это словно со стороны наблюдала. Застыла душа ее в ожидании чего-то непонятного – как жить будет, что делать… Единственная ей поддержка – мать, а коли не станет ее, ведь немолода уже?! Потому и не обращала она внимания ни на какие разговоры, и словно бы не жила вовсе… Мечтала ли о чем-нибудь? Думала ли? Все думы были только одним заняты – хотелось ей, чтобы родился у нее сын, похожий на любимого ее, которого она так и не смогла забыть до сей поры, сын – ее защитник и опора в будущем, тот, кто никогда не предаст ее, не обидит, и будет рядом.

У Мишки тетка Ефросинья заказала зыбку для новорожденного. Хмурый Мишка спрашивать ни о чем не стал, что-то начертил коротким, обгрызенным с одной стороны, карандашом, на листке бумаги, спросил, как удобнее будет сделать очеп, – палку, на которой крепилась зыбка – и сказал примерные сроки, добавив, что сам привезет люльку в дом Ефросиньи. Это было и удобно – к тому времени Мишка обзавелся молодой лошаденкой, на которой ездил то в Сутой, то в райцентр, а иногда даже и в город выбирался, предварительно заезжая к Ефросинье и спрашивая, не надо ли той чего прикупить там, в городе.

И вот что было интересно – коли бы история подобная случилась не с Настей, а с кем еще из деревенских девок – бабы не сдерживались бы в смешках, да разговорах за спиной. Болтали бы – судачили всякое, а тут поговорили немного, постыдили девушку, да затихли. Больше, может, и жалели – живут одни две женщины – молодая, да старая – какие уж тут насмешки. Итак защитить некому, одна защита – острый язык Ефросиньи, да то, как умела она ответить тем, кто что-то недоброе пытался про дочь ее сказать. А то, что позор это – перед мужиком, не будучи замужем, ноги раздвинуть – так это понятно, вряд ли кто теперь такую замуж возьмет, разве что уедет куда, да людская молва и слава далеко тянутся.

И все бы ничего, позабылось бы все со временем, поистерлось бы в памяти, коли бы не приехала та бригада снова в Сутой – на этот раз строить новое зернохранилище. Только вот бригадир был уже совсем другой – тот, что раньше в простых работниках значился. Он-то и поведал особенно заинтересованным, что Иван – тот самый, который отец ребенка Настькиного – женился на какой-то там дочери члена партии, и отец жены нашел ему хорошую работу в городе. Так что нет теперь у того необходимости по деревням и по стройкам мотаться. Когда эта новость до Насти дошла, та только кулаки в бешенстве сжала, от злости побелела лицом, и сказала матери:

– Что же это, мамка, он будет там счастливо жить – поживать, а я – одна с ребенком ношу тянуть?!

– Да об том ли ты думаешь, дочка?! – ахнула Ефросинья – у тебя скоро срок подходит – про дите думать надо, а об ем забудь – парней нормальных больше, чем таких, как он, и твоя судьба найдется!

Но Настя просто так не могла забыть то, что говорил ей Иван, какие слова ласковые шептал ей, как обещал забрать ее к себе, с родителями познакомить… А вышло все… Совсем по-другому. Сколько она, Настя, слез пролила в подушку по ночам – только ей одной известно, как она думала. На самом же деле Ефросинья прекрасно слышала, как плачет по ночам ее доченька, и у самой слезы по старческим щекам на подушку скатывались… Не тому ведь учила она свою кровиночку, не на то настраивала, всегда говорила ей, что успеется с любовью, придет она тогда, когда нужно, что учиться ей, Насте, надо, жизнь свою устраивать… Но недоглядела где-то… Всегда ее девочка самостоятельной была, не давала поводов для осуждения, книжки читать любила, из дома сильно не уходила никуда, а вот гляди-ка – завертела, закружила ее любовь, горькой рябиной обожгла горло, до боли, до искр в глазах… А теперь вот… остались от этой любви только воспоминания, да ребеночек вот скоро появится…

Как могла, поддерживала Ефросинья дочку, настраивала ее на то, что коли не получилось с отцом ребенка, так надо сполна ему любви дать, за двоих – за себя и отца несостоявшегося. Вроде бы внимала Настя этим уговорам, а у самой в глазах – такая печаль-тоска, что Ефросинье иногда жутко становилось.

Ближе к родам вроде бы и пришла в себя ее девочка, стала улыбаться чаще, и сама уже ждала появления младенца, уверена была, что родится у нее сынишка, – будущая девичья сухота – на нее похожий. Такой же беленький, с огромными голубыми глазами, тонкокостный, длинноногий, не похожий на обычных деревенских парней. Если раньше Настя еще любила того, кто обманул ее, и хотела, чтобы сынок на него был похож, то теперь возненавидела, и мечтала, чтобы в сыне ее не единой черточки от Ивана не было. Разговаривала с ребеночком, и все чаще слышала Ефросинья:

– Ничего, мой золотой, мы с тобой и без папки твоего проживем! Я тебя пуще всех любить стану, никому не отдам!

Когда пришло время, и увезли Настю в больницу в райцентр, Ефросинья места себе не находила – как там ее девочка, совсем недавно ведь исполнилось ей восемнадцать, как она там, одна, без нее, наверное, страшно ей… и от той боли, что испытывает, и от неизвестности впереди…