Юлия Королева – Анютка-малютка. Повесть (страница 6)

– Огонь-девка растет! – качали головами бабы – смотри, Фроська, даст она тебе жару, как в девки выйдет…

Но для Ефросиньи это время все не наступало – Настя приносила только радость своей названной матери.

К семнадцати годам она превратилась в красивую девушку, коих в Сутое и близко не находилось. Парни за ней табунами ходили, но гордая красавица никому не отдавала своего сердечка. Она продолжала также бережно относиться к Ефросинье, везла на себе большую часть хозяйства, которым они к тому времени разжились, а после окончания девяти классов пошла на ферму, восстановленную после войны, дояркой.

К тому времени старый Платон умер, долго из-за его смерти переживала Ефросинья, и плакала Настенька, да ничего не попишешь – возраст. Полкан тоже не оставил своего хозяина – ушел чуть раньше него, и в старой теплушке поселился Мишка Калашников, завел себе огромную овчарку, и теперь он официально числился лесником. Жил он также нелюдимо, как и Платон, в деревню приходил редко, девчат, которые смотрели на него с интересом, игнорировал, и жениться, по всей видимости, не собирался, хотя к тому времени ему уже и лет прилично было.

– Я – как дед Платон! – смеялся, когда Ефросинья расспрашивала его о личной жизни – волк-одиночка! Таким и останусь!

– Дурак ты, Мишка – незлобиво говорила ему старая Ефросинья – человек не должон один быть! Должна быть при ем родная душа, детишки после его должны остаться! А кто тебя похоронит, коли помрешь в своей теплушке?

– Поверх земли не оставят! – усмехался Мишка.

Не к кому было теперь ходить в теплушку, принадлежавшую когда-то Платону. Мишка, правда, молодцом там устроился – сам расширил дом, подновил баню, можно было и жену туда привести, да не глянулись ему местные девки, а с другой стороны – кто согласится в лес уйти жить?

Тем более, Сутой к тому времени расширился, построили в деревне и клуб, и библиотеку отдельную, и пилорама была своя, и детский сад для детворы, сельпо расширили и было теперь в нем всякого товару. Интересней стало жить, было где молодежи собираться и веселиться, да досуг свой проводить, особенно по зиме, длинными вечерами. Даже фильмы в клуб привозили, показывали, а раз в два месяца и фотограф приезжал.

– Учиться тебе надо, дочка! – робко говорила Ефросинья Насте – нонче без образованья никуда! Хотя бы вон, в райцентре, в училище! Там и на повара можно, и на швею! Как же без профессии, без знаний? Ты жа отличница у меня! На нас, неграмотных, не гляди – вам сейчас в мирное время и карты в руки!

– Мам, да не переживай ты! Поеду я учиться, вот поработаю немного, и поеду! – Настя обнимала мать – и вообще – как я тебя одну тут оставлю. Сердце изойдется от беспокойства!

– Ну, а что – я ишшо крепкая у тебя, ишшо поработаю! А ты молодая, развиваться надо! Вона, сейчас, и инженера нужны, и врачи, и учителя…

Но Настя со страхом думала о том, что придется оставить Ефросинью одну и вообще – уехать из Сутоя в неизвестность, пусть даже близко – в райцентр! Ей была невыносима сама мысль о том, что она оставит здесь работу, которая ей нравилась, хоть и была тяжела, подруг, мать – и помчится в неизвестность.

Тем более, что ферму планировали расширять и к весне прислали бригаду рабочих – молодых парней во главе с темноволосым вальяжным бригадиром. Многие из этих рабочих сразу же начали заигрывать с девушками – доярками – приглашали в кино, когда привозили фильмы, в клуб или просто погулять у Сутойки, которая несла свои воды недалеко от деревни. Пытались заигрывать и с Настей, но она решительно отказывалась и от походов в кино, и от прогулок, и от ухаживаний. Самым лучшим времяпрепровождением для нее было почитать в тишине книжку.

И так было до тех пор, пока однажды ее не пригласил бригадир. Сама не зная, зачем она согласилась, с пылающими щеками, прибежала домой после работы, кое-как собралась, и отправилась на свое первое свидание.

Чем уж покорил ее этот в принципе симпатичный, серьезный парень, она сама не понимала, но после третьего свидания вынуждена была признаться себе, что влюбилась в него без остатка, так, что казалось, дышать становится трудно, когда его рядом нет. Ах, как хотелось бы поделиться с кем-то этим своим первым чувством, родившемся в неопытном девичьем сердечке, но подруг у Насти сильно не было – не заимела в свое время, играя с мальчишками в «войнушку», а с ними, конечно, не поделишься, да и взрослые они уже все – разошлись пути – дорожки…И опять же – как-то стыдно, думала Настя, рассказывать о таком кому-то… Ведь даже себе боялась признаться.

Да только чужие охочие глаза все видят, и скоро в деревне тайком уже обсуждали роман самой первой деревенской красавицы и темноволосого бригадира из города. Разделились на два лагеря – одни злословили, что бригадир уедет и забудет Настю, вторые говорили о том, что заберет он ее с собой в город.

– Настенька – как-то раз завела с ней разговор Ефросинья – ты бы поосторожнее с ним, с парнем-то этим… Говорят, у него в городе зазноба имеется…

– Мам, ну что ты внимания обращаешь? Не знаешь наших деревенских, что ли? Им лишь бы посудачить…

Но пристрой к ферме скоро был закончен, и бригадир вместе с бригадой спешно покинул Сутой, пообещав Насте, что обязательно напишет ей, а потом и вовсе за ней вернется. Так она и жила надеждой, пока не прошло достаточно времени, чтобы понять, что все обещания парня были не больше, чем болтовня. И поскольку скрывать что-либо уже было бесполезно, Настя как-то раз, сидя за ужином, сказала Ефросинье:

– Мама… я… поговорить с тобой должна…

Глядя на ее бледное лицо – в последнее время ей вообще не нравилось состояние дочери и ее настроение, словно угнетало что-то девушку, Ефросинья произнесла:

– Говори, Настенька, что случилось?

– Беременная я, мама…

Часть 5

Синим хмурым покрывалом опускался вечер на деревню, заползая в каждый дом сумерками через окна, наполняя дома светом ламп, и надеждой на то, что завтра наступит день – такой же мирный и тихий, как сегодня… Не отошел еще в сердцах людей жуткий, морозный холод от войны, которая принесла столько страданий в каждый дом, никак не могли до сих пор поверить старожилы, что лягут спать они в мирное время, и проснутся – тоже будет тишина, и не будет тревожных вестей с фронта, не будет голода и изнуряющего до боли, выматывающего до донышка, труда, от которого валились наземь самые здоровые бабы.

Вечер был необычайно тихим, тихо, мягким светом, светилась на столе лампа, и тихо сидели друг напротив друга молодая и старая женщины. Настя дышать боялась – что скажет мать? Никогда она ее не подводила, а тут, под старость лет, такой позор… Не принято у них в деревне так – сначала замуж положено выйти, а потом уже можно и ребеночком порадовать любимого супруга и родителей. Понятно, что люди молчать будут по большей части, – острого язычка Ефросиньи все побаивались – но избегать станут, обсуждать за спиной, да и не видать такой девке мужа хорошего в будущем – кто на порченную посмотрит, кому такая баба нужна?

– Мамка… пока еще срок совсем маленький, я схожу… к Матрене Матвеевне?

Тетка Матрена славилась на деревне тем, что умела все – и приворожить парня, и настой сделать от разных болезней, и повитухой побыть, – роды принять – и чужой грех скрыть, коли просят. Приход советской власти урезонил старушку – она почти перестала заниматься своей деятельностью, больше для себя и своего здоровья старалась, изготавливая из травок настои да мази, но по старой привычке заходили к ней старики да старухи – попросить сделать втирание для больной спины и суставов – да забегали молоденькие девки, чтобы та на суженого им на картах раскинула.

– Ты что? – Ефросинья лицом посерела – ты что такое говоришь, Настя?! Дитя на погибель пускать? Собою рисковать? После тетки Матрены ишшо ни одна молодка здоровой не осталась! Кто к ей ходил грехи свои скрыть – потом вовсе без дитев осталси! И Матрена энта не в тюрьме только потому, что девки опороченные к участковому не идуть, честь свою не хотять чернить! И не думай даже! Вырастим младенчика!

– Мамка… Да как же я, а? Что люди вокруг скажут? А мне как жить с этим? Навек я к дитю привязанная, что ли, стану?

Ефросинья вздохнула. Положила свою старческую темную ладонь на белую, с тонкой нежной кожей, руку дочери.

– А я тебе на что? Пособлю еще… Ить не старая я – мудрая Ефросинья сразу поняла – отец ребенка ее доченьки принимать участие в жизни ребенка вряд ли пожелает – не переживай, родная моя! Выкрутимся мы, поднимем крошку! И ты свою судьбу устроишь!

Настя расплакалась.

– Мамка, да какую судьбу? Кто меня, порченную, взамуж возьмет?

– Иии, детка моя! После войны с тремя дитями, да не своими, брали, а тут! Нашла, об чем переживать! Детки – будущее наше, это еще сам товарищ Сталин говорил! Ради детей женщина живет, запомни это, Настя! А мужик… Что мужик?! Была бы шея – хомут найдется! И послушай совета моего материнского – не вздумай к тетке Матрене ходить! Риск огромен, что без здоровья останешься, коли вообще выживешь! И в больницу с этим ехать не вздумай – там тожеть делают такое, от детишков избавляють, грех это есть великий, сама потом пожалеешь, да поздно будеть! Тебя мамка твоя в войну родила, бежала сюда, чтобы тебя спасти, представь, каково ей было!