Юлия Королева – Анютка-малютка. Повесть (страница 5)
Личико у нее было, словно хрустальное, с прямым носиком и таким тонким профилем, что казалось, девочка была не просто обычной девочкой, а какой-то феей из сказки. Большие ее голубые глаза смотрели на мир из-под светленьких бровей, а черные ресницы придавали этим двум озерцам немыслимую глубину. А вот рот у нее был аккуратненький, небольшой, с четко очерченными губами, которые нельзя было назвать полными. И дополняли эту картину светлые, почти белые, как пух, волосы, легкие и пушистые. И фигурой девчушка пошла явно не в станичниц, с которыми когда-то жила Дарья, да и не в их, деревенских, баб, так как была она тонкокостной, длинноногой и худощавой.
– Что-то, Савельевна, девчонка совсем однако не в твою родову! – спрашивали местные бабы, глядя на Настю – у тебя все чернявые, а она – будто лебедь белая!
– А чего ей быть в нашу родову? Там и другая сторона была! – хмыкала Ефросинья. Палец в рот не клади – ей всегда было что сказать в ответ.
И всякий раз после таких разговоров смотрела она с тревогой на свою девочку – какая судьба ее ждет? Уж слишком она от местных отличается, как бы и правда кто не начал искать, от какой такой родни Настю к ней привезли. Помятуя о том, что прошла девчушка, будучи младенчиком и как потеряла мать свою, она тайком крестилась на образа, молясь за свою доченьку, и заклиная, чтобы господь не забирал у нее девочку. А еще она довольно часто доставала из дальнего угла шкафа комода тряпицу, в которую был завернут кровавый камень, блестящий, словно слеза, и смотрела на него, думая о том, что же это за диковинная вещь такая. Казалось ей, будто когда-то она что-то такое видела, да только где и у кого – вспомнить никак не могла.
А в деревне скоро бабам надоело обсуждать необычную внешность Насти, они махнули рукой на Ефросинью и девочку, каждый зажил своими заботами да проблемами, а Настя и Ефросинья – своими, продолжая все также жить, вести хозяйство и навещать деда Платона в его лесничестве.
Часть 4
Настя росла бойкой девчушкой, приветливой, и как показывалась она на людях, складывалось ощущение, что солнце выходило из-за туч, и одна ее искренняя, открытая улыбка могла растопить любой лед между людьми. Нарадоваться не могла на нее Ефросинья – с младых ногтей помощница ей и опора. И в огороде подсобит, и картошки наварит к приходу Ефросиньи с работ полевых, и кур покормит, и дела какие мелкие сделает.
Исполнилось девочке уже девять лет, в хлопотах да заботах не заметила Ефросинья, как пролетели эти годы.
Тяжело вставала страна с колен после войны. Думалось порой Ефросинье, что в войну так трудно не было, как в первые послевоенные года. Сколько испытаний свалилось на их голову, сколько огромных усилий они приложили, чтобы выжить, нехватка мужчин трудоспособного возраста привела к тому, что они, женщины, так и продолжали нести на своих плечах тяжкий груз работ, которые не каждый мужчина мог вынести. Тяжелым испытанием стало это время и для их деревни, находящейся в тылу, а для Ефросиньи удваивалось, утраивалось еще и тем, что казалось ей – вот придут и заберут у нее Настеньку. А кто придет и кто заберет – она и сама не могла на этот вопрос ответить. Думалось, что может быть и правда остались у ее матери Дарьи какие-то родственники там, в далекой станице, а если нет… не станут ли специально, по навету одностаничников, искать Дарью и девочку? Мол, преступница, от немца родила…
Только после того, как исполнилось Настеньке пять лет, она успокоилась и перестала думать об этом. Тревожило только одно – знала она, что болтливые соседки рано или поздно, не сдержавшись, поведают ребенку о том, что не является Ефросинья родной ее матерью, да только все язык не поворачивался рассказать самой об этом, и она все тянула, все ждала чего-то.
Любила девочку так сильно, что когда смотрела на нее – слезы на глаза наворачивались, заплетала ее светлые, почти белые, волосы, в две длинные, тощие косицы, а у самой ком в горле не проходил – надо сказать девочке правду, надо сказать… Да и Платон постоянно говорит о том, что Настя должна знать, почему она так не похожа на нее, Ефросинью, и почему живут они одни…
Платон к тому времени, хоть и совсем стар стал, а из лесничьей своей избушки не выехал – есть еще порох в пороховницах и здоровье у деда крепкое – любой молодой позавидует! Да и помощник у него теперь есть – Мишка Калашников, которому недавно двадцать четыре года стукнуло. Такой же Мишка, как дед Платон – нелюдимый, бирюк, до работы спорый, и все к лесу тянется, и часто заговаривает Платон о том, что когда придет его время, Мишка его в лесничестве-то и заменит.
И в вечернее время, когда бабы собирались на чьей-нибудь скамейке полузгать семечки, да поговорить о деревенских делах и заботах, Ефросинья с Настенькой уходили к старому Платону – любила девочка и его, и постаревшего Полкана, Мишка только чуть пугал ее, казался ей каким-то огромным и вправду нелюдимым, как бирюк, так что она старалась избегать этого непонятного для нее человека.
– Деда, а что ты делаешь? – спросила она как-то раз, когда Платон колдовал над огромным, толстым стволом дерева, уложенным прямо перед домом.
– Домовину себе вырубаю – прищурился Платон.
– А разве ты скоро умрешь? – прошептала Настенька.
Платон протянул руку в коричневых старческих пятнах и легонько ущипнул девочку за щеку:
– Это тебе ишшо жить да жить, а мне неровен час – и перед Господом предстать придется.
Сжалось у Ефросиньи сердце. Ох, не к добру говорит это старик Платон! И ведь ей, Ефросинье, годов уже не так мало… Моложе она Платона, конечно, да только вот тяжелый труд и голод в военное время тоже сыграли свою роль – не так она уже бойка, нет – нет – там заболит, да там схватит… На кого тогда Настька останется? Протянуть бы еще поболе…
– Деда, а ты помирать боишься? – снова услышала она Настин голосок.
– А чего ее бояться, смерть эту? Все мы под богом ходим…
– А нам учительница в школе сказала, что бога нет – заметила Настя – и что все решает советская власть…
Платон хрипло рассмеялся над словами девочки.
– Если бы советская власть все решала, Настюша, нас бы уж давно на свете не было!
Они еще о чем-то говорили, уже на совершенно другие темы, но разговор их запал в душу Ефросинье, когда они шли обратно домой, она больше молчала или невпопад отвечала на вопросы девочки, и тогда Настя спросила:
– Мама, я тебя расстроила чем-то? Ты все молчишь и говорить со мной не хочешь… Или ты из-за дедушки Платона расстроилась?
– Из-за дедушки Платона – ответила Ефросинья, а у самой из головы не выходил их разговор.
Вечером, поужинав, Настя устроилась читать книжку – в их небольшой деревенской школе была библиотека, и она очень любила брать там что-нибудь для чтения домой. Пройдя к ней за занавеску, Ефросинья села на кровать и неуверенно начала разговор, которого давно боялась.
– Настюша, мне сказать тебе кое-что надо… Лучше я это сделаю, чем деревенские-то наши бабы.
– Что, мам? – Настя подняла на нее свои голубые огромные глаза, и снова взгляд этот полоснул ее по сердцу.
– НерОдная я тебе… Не мамка…
– А я знаю – ответила Настя спокойно.
– Знаешь? – удивилась Ефросинья – вот старые сплетницы, уже наболтали девчонке в уши.
– Да нет, мама, мне мальчишки сказали.
– Мальчишки? – удивилась женщина и поняла вдруг, ну конечно, нет-нет, да мусолят эту тему в семьях, может быть, и изредка, а пронырливый народ – мальчишки – слушают и друг другу потом передают. Вот и здесь также получилось – и что же они тебе сказали?
– Что умерла мамка моя где-то далеко, а меня к тебе привезли, совсем крошечную.
– В теплушке деда Платона она померла, простыла потому что… Не смогли мы выходить ее, прости, дочка!
И Ефросинья все рассказала девочке – о том, как нашел Полкан их в лесу у дерева, как выхаживали они потом Дарью, да так и не смогли вытащить ее из лап смерти. Рассказывала, и сама не замечала, как льются по щекам горячие слезы.
– Мама, да ты не печалься! – Настенька кинулась к ней, обняла крепко – ты же меня растила, я тебя люблю, ты мамка моя!
– Я тоже люблю тебя, Настенька!
На следующий день отвела она девочку к могиле родной матери, над холмиком сиротливо возвышался деревянный крест с прибитой табличкой и надписью «Травникова Дарья». Даты рождения не было, стояла только дата смерти – двадцать шестого января одна тысяча девятьсот сорок пятого года. Они немного постояли у холмика, Настя положила букетик полевых цветов, собранных по дороге.
С тех пор она стала иногда приходить сюда и стоять здесь, думая о чем-то своем, детском. Не рассказала ей только Ефросинья ее историю рождения, о том, кто был отцом ее, а также о камне, который сняла с шеи Дарья перед смертью. Решила – сама будет на смертном одре лежать, и про камень тот расскажет и дочери его отдаст. В конце концов, обычная это стекляшка, и не смотри, что блескучий, да переливается.
Училась Настя на отлично, чем радовала Ефросинью, по дому помогала, чего еще надо – жили они тихо и спокойно, с деревенскими особой дружбы Ефросинья не водила, со всеми была ровна и приветлива, а вот Настя стала «своей» в компании мальчишек и несомненным лидером среди них. Не интересны ей были куклы и платья, ей бы с мальчишками в лапту поиграть, с мячом побегать, а еще они играли в «войнушку», и Настя обязательно была медсестрой, которая храбро выносила солдат с поля боя.