Юлия Королева – Анютка-малютка. Повесть (страница 4)
Поздно было уже спускаться вниз, в Сутой, к председателю, да просить разрешения похоронить женщину на деревенском кладбище, потому первым делом, нагрев воды, тетка Ефросинья обмыла тело покойницы в баньке деда Платона, стоящей тут же, недалеко от теплушки, положили они ее на старый сундук, обрядив в чистую, выстиранную рубашку, обставили свечами, да просидели так почти всю ночь, молясь за грешную душу покойницы.
Уже под утро старый Платон сказал Ефросинье:
– Перед смертью Дарья в себя пришла и рассказала мне свою историю. Я тебе ее поведаю, Фрося, потому как сам не знаю, когда помру. Как же я с такой тайной, да в могилу…
И он рассказал Ефросинье о их разговоре с женщиной. Та под конец рассказа заплакала, приложив к глазам концы своего платка.
– Да что ж это деется-то, а? Война, проклятушша! Сколько горя для баб наших – кто мужиков своих хорОнить, кто честь сберечь не смог, а кто от своих жа страдаеть! Она ж молоденькая совсем, Дарья-то! Как жа можно было гнобить, ить сами, наверное, матери!
Утром рано дед Платон уже стучался в окно к председателю. Он решил, что будет лучше, если сам пойдет к нему, а Ефросинья останется с девочкой. Тот вышел на крыльцо – заспанный, недовольный, спросил, что случилось, что привело его, нелюдимого старика Платона, в такую рань к самому председателю. Рассказал все Платон ему, а Никодим Назарович ему в ответ:
– А чего ты от меня хочешь, дед? Тут эти беженцы, как мухи дохнут от болезней, лежат вон повдоль тракта, пока власти забрать да схоронить не прикажут! Кладбишше – оно для всех свободно, иди, да хорони, могилу только в такой холод копать некому, да и мужиков здоровых, почитай, нету, все на фронте.
Пришлось деду Платону самому все делать – пошел он на кладбище, нашел место свободное и для начала костер разжег, чтобы снег растаял, да земля подтаяла. Не надеялся он на чью-то помощь, знал, что в деревне действительно нет мужиков, да если бы и были – кто согласился бы копать могилу в такой холод. Решил, что пожалуй, за день ему и не управиться, а потому как сумерки на деревню упадут, пойдет он к себе, а завтра продолжит это дело.
Но на его счастье к кладбищу неизвестно за какой надобностью пришел молодой парнишка Мишка Калашников.
– Дядь Платон, а ты че делаешь? – спросил удивленно.
– Могилу хочу выкопать, беженку похоронить, умерла давеча у меня в лесничестве.
– Там мороз же… Земля мерзлая.
– А мне что прикажешь делать? До весны ее у себя оставить, соседкой, или в лес отнести зверям на растерзание? – рявкнул рассерженный Платон – и вообще – я тебя рази прошу?! Иди, куда шел!
Мишка молча отошел от деда и подался дальше. В общем-то, был он неплохим пареньком – самый старший в семье, остался с двумя сестрами – малышками в пятнадцать лет. Родители его ушли на фронт, да и погибли там оба, а с ними, детьми, из старших осталась только прабабушка, которая взялась присматривать за девочками, пока Мишка работал, стараясь хоть как-то прокормить семейство.
Дед Платон ждал, когда огонь получше займется, да снег кругом растает под жарким костром, как вдруг увидел, что Мишка снова идет к нему, в руках, помимо лопаты, тащил он два лома. Подойдя, молча начал ломом долбить мерзлую землю, худенькие его руки в телогрейке и рукавицах мерно поднимались и опускались и непонятно было, как он способен вообще держать в руках тяжелый лом.
– Спасибо тебе, Миша! – конфузливо сказал дед Платон – накричал я на тебя, почем зря…
Мишка пожал плечом и улыбнулся добродушно. Вдвоем они работали пусть и не быстро, но споро. Дед Платон иногда останавливался, чтобы отдышаться и передохнуть, в один из моментов Мишка, сдвинув на затылок шапку, сказал ему:
– Ну, деда, за тобой не угонишься! Не смотри, что ты седой, как лунь, работаешь-то побыстрее ишшо и молодых! Я вон еле за тобой поспеваю!
– Дак ты ребенок ишшо, так что какие твои годы…
Сравнение с ребенком Мишке не понравилось. Какой же он ребенок, когда в колхозе наравне со взрослыми тягает?
К вечеру им удалось-таки выкопать могилу, и Мишка спросил у деда:
– Тебе, дед, помощь наверняка потребуется, так я подсоблю. Как ты ее один спускать со своей горы будешь? А есть хоть домовина-то?
Домовины, конечно, не было, а вырубать ее – дело не одного дня, недаром те, кто чувствует уже, что близится ему время предстать перед Господом, заранее заботятся о том, чтобы она на чердаке стояла. Тогда Мишка сказал, что есть у них в сарае старые доски, и он может до завтра сколотить хоть какой-то гроб. Дед Платон согласился, снова поблагодарив нечаянного помощника, доброго душой Мишку, за помощь. На том и разошлись, уговорившись, что дед Платон завтра поутру тело беженки спустит вниз, к кладбищу, на волокушах, а он, Мишка, сколотит гроб из досок. После этого Платон зашел еще домой к Ефросинье, взял у нее полотно белое в сундуке, для савана, иначе во что завернуть покойницу – пришлось бы так класть в гроб, и направился в сумерках к теплушке. Немного боязно было ему идти без Полкана, но пса он оставил с Ефросиньей – мало ли, а так собака если что и отпугнуть может нежданного какого зверя.
Добравшись до места, он все объяснил Ефросинье. Тело Дарьи, оставленное в холодной бане, они завернули в белую ткань, принесенную Платоном, а когда ушли снова в дом, то зашел между ними непростой разговор.
– Что с малюткой делать будем, Фрося? В милицию повезем, али как?
Ефросинья помолчала, а потом ответила:
– Тебе, Платон, с ней точно тяжело будет. Бобыль ты, что можешь дать девочке. Отдай ее мне, мы тебя, как подрастет, навещать станем. А я ей мать заменю. Скажу, от дальних родственников мне девочку привезли, да оставили, мол, погибли родители, что в общем-то, не такая уж и неправда… Моей дочечки и внучиков не стало, дак я хоть снова кому нужна буду – она улыбнулась сквозь слезы.
– Дак ведь и ты уже не молодка! – заявил Платон – гляди, тяжело будеть!
– А! – Ефросинья рукой махнула – и не такое ишшо переживали мы… И энто переживем! Беженцы, вона, своих дитев оставляют в деревне, да кто возвращается, а кто нет! Бросать их, что ли, вот и воспитывают бабы, адали своих!
– Смотри, а то неприятностей потом не оберешься из-за той истории, что мне Дарья поведала!
– Да ты что, Платон! Коли ты говоришь, что она из станицы этой – кто ж побежит ее искать-то? Тут вон че на матушке-земле творится, а они бабу искать будут, ага! Не смеши ты, Платон! Да ишшо за тысячу верст!
– Ну и ладно, Ефросиньюшка, вот и будет у тебя семья! Да только… кончится та война-то, скоро наши фрицев прогонят с земли русской – а потом а ну, как станут кто родные разыскивать Дарью с Настей, а ты к девчонке душой прикипишь?
– Коли отыщут родные девочку, так я только рада буду, Платоша. Но мнится мне, что не будет такого, иначе защитили бы Дарью они.
– Откуда мы знаем, она ведь быстро говорила, в бреду, можа и пытались защитить, да не вышло! Камень еще этот меня беспокоит, что Дарья оставила и просила дочке своей передать, как вырастет.
– А что камень? Камень, как камень, ниче в ем такого нету!
– Ну да! Я такого здеся сроду не видывал, посмотри, как блестить!
Он достал завернутый в тряпицу камень на шнурке и показал его Ефросинье.
– Глянь, размером вроде как небольшенький и блестить, аж слепить! Ох, Фрося! Возьми ты и его, как Настенька вырастет, отдашь ей, будто от мамки!
Ефросинья взяла камень, завернула его в ту же тряпицу, приговаривая тихо:
– И правду у нас тут таких и не бывало. Как стекло! У нас адали все тусклые, а тут как слеза!
На следующий день, утром, сразу собрали девочку, закутав ее потеплее во все, что принесла из дома Ефросинья, погрузили с трудом задеревеневшее тело несчастной Дарьи на волокуши и медленно направились в сторону деревни.
Мишка уже поджидал их на кладбище, куда притащил гроб из наспех сколоченных досок.
– Пойду я, Платон – сказала Ефросинья – мне еще дома протопиться надо, да Настюшку согреть. Закопаете Дарью – приходи ко мне, чаевничать станем, да помянем немного грешную душу усопшей.
Дед Платон кивнул, и Ефросинья отправилась к себе, она бережно держала на руках спящую девочку и думала о том, как же круто, буквально за каких-то пару дней переменилась ее жизнь. Теперь вот на смену Капке появилась в ее жизни эта девочка, которая заменит ей дочь, и она, Ефросинья, дай бог, вырастит малышку себе на радость.
Скоро по деревне пошли слухи о том, что «у Фроськи дите грудное появилось, а откуда – не знамо». Ефросинья на эти сплетни только фыркала и ходила по деревне гордая, не вступая ни с кем в споры и склоки. Словоохотливые соседки, жадные до разного рода новостей в застоявшейся в зимней скуке деревушке изо всех сил пытали ее – что за ребенок, да откуда взялся.
– Привезли от родных! – сердилась женщина – погибли у малютки все, одна она осталась, я единственная у ей родня!
И махала перед носом любопытных метриками девочки, которые отдал ей Платон. Не могла нарадоваться Ефросинья на девчушку – больно любопытной, смешливой, да забавной она росла. В радость было женщине наблюдать за тем, как растет ее Настенька, и скоро вся деревня привыкла к тому, что живет у Ефросиньи маленькая девочка, совсем на нее не похожая.
И действительно, Ефросинья замечала, как меняется Настюша по мере роста и взросления, и понимала, что совсем не похожа она на мать свою, Дарью, которую запомнила Фрося до самой малой черточки. С горечью осознавала она, что Настенька внешностью пошла в того, о ком тогда в горячечном бреду говорила Дарья деду Платону.