Юлия Королева – Анютка-малютка. Повесть (страница 3)
– Ничего, касатушка, ничего! Поправишься!
Один раз женщина открыла глаза, прошептав: «Пить!», увидела его в свете лампы и закричала испуганно, тут же, вслед за ней, заплакала малышка, и дед Платон и не знал, кого успокаивать – то ли незнакомку, то ли ее дочь.
Пить он дал женщине теплой воды, а сам в это время, растопив самовар, нагрел воды и заварил травяной настой, коим его мать когда-то ребенком потчевала, если он заболевал – с тех пор он, запомнив, из чего тот настой делался, искал травы весной и готовил их впрок, чтобы на зиму, если заболеешь, было чем лечиться. Вот, пригодились дедовы заготовки…
Женщина сначала пить отказывалась в бреду, и он потихоньку внушал ей, что нужно, а то она совсем разболеется. Выпив целую железную кружку отвара, незнакомка уснула, провалившись глубоко в сон. Измученный дед Платон тоже заснул, почти под утро, и проснулся тогда, когда услышал, как скребет в дверь Полкан – просился пес на улицу. Встал на непослушных ногах, открыл дверь, выпустив собаку, отметил, что солнце только еще лениво появляется из-за верхушек сопок и стал думать, что же делать дальше. Думал недолго, ибо выхода у него другого не было – собрался быстро, перед кроватью, на которой лежала женщина поставил скамейку, на нее – кружку с водой, у дверей пристроил старое ведро на всякий случай, проверил ребенка, неуклюже перепеленав девочку в старый отрез от легкого одеяла, найденный в сундуке, и, заперев дверь тщательнее обычного, со всех ног кинулся вниз, в деревню. Неоткуда было ему ждать помощи, не у кого просить ее, кроме как у Ефросиньи – она одна была ему поддержкой, да и боялся, что не справится сам – все-таки ребенок еще, да и женщина незнакомая, неловко, не умеет он многого, не знает…
Ефросинья была уже на ногах, в доме ее пахло кислой похлебкой, и Платон втянул носом запах. Увидев его, женщина опешила – вчера ведь только простились.
– Ты чего это, Платоша? – спросила испуганно, глядя на заиндевевшие усы и бороду старика – вроде как мы с тобой вчерась только виделися.
– У меня, Фрося, такое произошло, такое! – и замолчал.
– Да чего ж ты молчишь, дурак старый?! – не выдержала Ефросинья, а когда он рассказал ей о своем ночном происшествии, ойкнула и приложила руку к груди – ох, ты ж!
Посидев так с минуту, она вскочила, взяла большой платок и стала складывать в него все, что нужно, потом принялась одеваться, а в карман тулупа бережно сунула стеклянную небольшую бутылку, запечатанную плотной бумажной пробкой.
– В городу платок на спирт обменяла – объяснила она деду – мало ли… Ишь, сгодился!
Когда они добрались по лесу до дедовой теплушки, зимнее солнце уже высоко стояло в небе. Ефросинья все сокрушалась:
– Да откуда ж они в лесу-то взялись? Дед, они, ты не узнал, с Сутоя нашего? Или с соседних Вешек?
– Да вроде не нашенские – отозвался старик – ляд их разберет! Я не разглядывал, спужался, как есть, да и некогда глазеть-то было!
В избе Ефросинья быстро скинула одежду и подошла сначала к ящику с малышкой. Та на удивление спокойно спала, и женщина только пощупала пеленку.
– Какая девочка спокойная! – прошептала она – ишь, спит себе и все! Только бы не захворала – такую малютку не выходим, фелшара теперь днем с огнем не сыскать – один, почитай, на весь район, остальные на фронте уж который год.
Потом подошла к женщине, присела на край кровати, прикоснулась ко лбу.
– Ажно пылает вся! Ладно, давай-ка, дед, нагрей воды теплой, надобно обтереть ее, потом я брусничника заварю, да травок разных. Сейчас попервоначалу спиртом, пропотеет, полегше ей, бедолаге, станет. Не нашенская она, это точно. У нас все бабы, как топором вырублены, а телом, как сдоба сдобная, а эта вон, тоненькая, как тростиночка, да лицо будто у царевны заморской какой.
Она быстро и умело протирала тело незнакомки, переворачивая ее то так, то сяк, нашла в сундуке другую постель, поменяла все, уложила женщину на спину и положила тряпку, смоченную ледяной водой, на лоб. На ноги надела шерстяные дедовы носки, укутала ее, как следует.
– Ну вот, скоро кризис, даст бог, и минует, да на поправку пойдет. А нет, так будем фелшара по району искать.
Весь день они провели, ухаживая то за ребенком, то за его матерью. Ефросинья беспокойно металась от малышки к женщине, гоняла Платона, наварила похлебку с картошкой, кинув туда маленькую горсть овса, найденного в столе. С собой она принесла молока, когда услышала от деда Платона о ребенке. Молоко деревенским выдавали всем понемногу, да ходили они к одному из жителей, он был единственным, кто держал козу, у него можно было купить немного, цену он не ломил, потому ходили и покупали, особенно для детишек.
– Титьку бы тебе мамкину! – сокрушалась Ефросинья, попытавшись попоить малышку с ложечки – да мамка твоя болеет лежит, щас молоко еешное для тебя отравой будет! Так что пей уж, что есть – и она осторожно, по капельке, поила малышку, показывая деду на ее личико – Платон, ты глянь, какие у нее глазки-то огромные! Никогда у ребятишков таких глазок не видывала!
День прошел более-менее сносно, а ночью незнакомка снова стонала и бредила, даже кричала. Ефросинья попеременке с Платоном поили ее теплым морсом и отваром трав, вытирали крупные капли пота со лба и груди, дважды Ефросинья протирала женщину спиртом.
Утром она стала собираться.
– Пойду я, Платон, подвода скоро в райцентр пойдет, лошаденка у их хиленькая, обернусь не скоро, попробую дохтура все ж найти! Не выходим мы ее – вторую ночь в жару мается. Справишься тут без меня?
Спрашивала она так, для проформы, потому что уже точно намеревалась идти – повязала белый платочек, надела тулуп, а сверху – шаль.
– Можа, тебе вторые рукавицы дать? Как бы руки не застыли?
– Не, у меня вона – теплые! Ты лучше сходи покуда за водой – совсем ить не осталось!
Когда Платон вернулся с источника, куда часто ходил за водой, – тот и зимой не замерзал, что было удивительно и потому еще, наверное, дали ему местные название «Горячий» – то увидел, что незнакомка открыла глаза. Большие, голубые, они пронзили душу деда Платона болью.
– Настя! – испуганно прошептала она сухими, потрескавшимися губами.
– Спит твоя касатка, ты не переживай! – Платон присел перед ней на скамью – хочешь чего? Пить, можа?
– Нет! – она вдруг крепко, чего не ожидал Платон, схватила его за руку – дед, послушай меня! Звать меня Травникова Дарья, я бежала из станицы – она назвала станицу – долго добиралась сюда, много где жила, старалась скрыться как можно дальше!
– Касатушка! – испуганно пробормотал Платон – да ты что? Да надобно ли это сейчас говорить-то?!
– Нет, дед, ты послушай, ибо единственный ты, кто спас меня и Настю мою, доченьку! Да только меня-то напрасно, оставил бы в лесу… Помру я, чувствует мое сердце. Так вот, дед, бежала я из родного дома из-за Насти. Немец меня снасильничал, когда они у нас стояли, Фридрих Краусе его имя. Не смогла я дитя убить! Ты, дед, меня понять должен… не могла! Стала в станице у себя изгоем, станичницы, бабы, говаривали, что я должна была немецкого выродка в утробе задавить – женщина закашлялась – а я не смогла… Не брали они в расчет, что Настя – дочка насильника, не от утех любовных я ею затяжелела… И когда одна за другой вдруг похоронки пошли в станицу, бабы совсем ополоумели – хотели самосуд надо мной и дочерью учинить, мол, или прибьем тебя, или нашим сдадим, сволочью вражеской называли. Вот и пришлось мне бежать… Долго я сюда добиралась, много где жила…
– Касатка – осторожно спросил дед – а ты как жа в лесу-то очутилась?
– Мы по тракту шли, я и остальные беженцы, – продолжила Дарья – я отстала от всех остальных, устала потому что. Смотрю – дым над сопками, подумала, что в той стороне деревня, решила путь через лес сократить, и пошла по тропе по насту. Сумерки уже надвигались, а деревни все нет и нет, заплутала я, а как стемнело и вовсе тропу потеряла. Потом только помню, что присела у кедра отдохнуть…
– Ладно, ладно – засуетился дед Платон – щас я тебя похлебкой накормлю! А потом отдыхай!
– Дед – она снова сжала его руку – спасибо тебе за спасение! Только об одном прошу – коли выживет моя Наська – расскажите ей про мамку, хоть немного! И вот – она содрала с шеи какой-то камень на шнурке – это Настеньке передай, как вырастет…
– Да ты что, Дарьюшка! – расстроился Платон – да ты… сама ей все и расскажешь, коли захочешь!
К вечеру, когда Ефросинья вернулась в теплушку, одна, без доктора, Дарья уже не дышала.
Часть 3
Оказалось, что доктора в райцентре не было – который день он уже находился в отдаленном северном селе, где случилась беда – померзли бабы и ребятишки, которые заготавливали лес на деляне. Ефросинья понимала – ради беженки доктор больных не оставит, а у молоденькой медсестры, сидевшей сейчас в фельдшерской, посетителей было столько, что в прохладных сенях, где еле топилась печь, аж на полу сидели. Когда Ефросинья все рассказала молоденькой сестричке, та только головой покачала и сама вдруг расплакалась: худая, с синяками под глазами от недосыпа.
– И днем, и ночью идут да едут, я уж сама не сплю сколько! Как же я тут оставлю все? Это ж я только завтра к вечеру обратно обернусь!
И она дала Ефросинье рекомендации и небольшой тюбик какого-то средства и объяснила, как давать его заболевшей. Потому Ефросинья одна и вернулась в теплушку, да когда вернулась, сказала деду Платону, что сестричка будто чувствовала, что не к кому идти будет – покинула душа Дарьи ее тело, оставив на грешной земле свой крохотный, еле заметный след – маленькую Настеньку.