Юлия Королева – Анютка-малютка. Повесть (страница 13)

– Доча! – кричала приехавшая Настя – доченька, я тебе платье привезла!

Вышедшая на порог дома встретить мать Анютка смешно морщила вздернутый загорелый носик и говорила громко:

– Мам, ну какое платье?! Не ношу я их! Лучше бы брюки привезла!

И Настя начинала увещевать дочку, что брюки – это скорее для мальчиков, а она – девочка и носить платья – это красиво и женственно.

Анютка «клевала» в щеку Настю, говорила, что ей платья очень идут, и она и вправду красивая, и сбегала от примерки обновы на улицу, где ее уже ждал очередной друг для того, чтобы вместе побежать на Сутойку ловить мальков для местных котиков, которых вся компания любила подкармливать, вне зависимости от того, были ли у котиков хозяева.

Настя, к тому времени, как исполнилось Анютке четырнадцать, превратилась в прекрасную молодую женщину. Работа и житье в городе накладывали на нее свой отпечаток – она разговаривала не так, как в деревне, стала очень женственной, носила красивые платья и шляпки, одевалась модно и полюбила туфли на каблуках. И глядя на свою дочь, качала головой:

– Мам, она совсем на меня не похожа…

– Да как же не похожа! – крепкая еще Ефросинья улыбалась, на щеках ее появлялись старческие умилительные ямочки – ты ведь такая же была, все с мальчишками, да с мальчишками…

– И к чему хорошему это привело? – грустно вздыхала Настя – ни к чему… Родила дочь рано, влюбилась, как дура… А ведь жизнь моя могла стать совсем другой, мама.

В голосе ее чувствовались грустные нотки, и Ефросинья все думала – неужели она жалеет о том, что в жизни ее появилась Анютка? Как же можно? Ведь это дочь, кровиночка родная… Зато со временем Настя стала признавать, что вероятно, Ефросинья права – черт Ивана, Анюткиного отца, так и не проявилось с возрастом в дочери, и Настя стала верить в то, что похожа ее девочка скорее на ее, Настину, мать, которую та никогда не видела. Вернее, видела, да не запомнила, так как ей еще и года не было.

Личная жизнь у Насти все не складывалась, и очень было жаль Ефросинье свою красавицу – дочь, которая искала того, кто скрасил бы ее одиночество, стал верным спутником жизни, и может быть – чем черт не шутит – смог бы стать для Ани настоящим отцом.

Так они и жили – Анютка, успевающая всюду и везде, никогда не унывающая, веселая, смешливая, обладающая неуемной фантазией, которой восхищались ее учителя и одноклассники, Ефросинья, которая жила поддержкой своей внучки и казалось, молодела рядом с ней на десяток лет, и Настя, которая каждую неделю наведывалась в деревню, чтобы повидать мать и дочь, ищущая там, в городе, свое счастье, которое никак к ней не приходило.

Анютка, став постарше, все-таки обзавелась подругой – одноклассницей Соней Сучковой, высокой, статной девушкой с длинной русой косой и голубыми глазами, которая была младшей дочерью Таси Сучковой, соседки Ефросиньи. Анютка ценила Соню за то, что та умела слушать и всегда поддерживала ее во всех начинаниях, какими бы странными они ей не казались. Сама же Соня ужасно комплексовала из-за своего высокого роста и уже полностью оформившейся фигуры. Подружившихся девушек парни прозвали сначала «Гулливер и лилипутка», но после того, как получили от Анютки несколько крепких подзатыльников, предпочли эти обидные прозвища не использовать.

– Еще раз узнаю, что называли нас так! – грозила Анютка кулаком – поколочу!

Маленьких ее острых кулачков немного побаивались, а учитывая Анюткин рост и юркость, знали прекрасно, какой прием использует эта драчунья – она могла запросто прыгнуть на спину противнику и приложить крепким ударом куда угодно, так, что противник, будь он даже самым терпеливым, падал навзничь, сраженный бойкой девчушкой.

– Кто тебя драться учил? – спрашивала удивленно Соня – ты с мальчишками нашими дерешься, как заправский боксер!

– Никто не учил! – пожимала плечами Аня – я сама! А чего там уметь-то, Соня? Дурное дело не хитрое – знай, маши себе кулаками! Я драться стала тогда, когда мальчишки стали обзываться!

– Ох, Анютка, и бойкая ты! – вздыхала Соня – я так вообще не умею такой быть!

– И не надо! – уверяла ее подруга – ты такая, какая есть, и это является самым ценным в тебе! А повторять за кем-то не стоит – все мы разные и хороши по своему!

В пятнадцать Анютка закончила восьмилетку, и вскоре после этого в дом к ним наведался председатель – поговорить с Ефросиньей и с самой Анюткой. Немолодой уже, но по-прежнему еще бойкий и даже, можно было сказать, боевитый, председатель, устало опустился на стул, положил кепку на колено и сказал Ефросинье:

– Фрося, ты присядь, да и ты, Анюта, тоже. Поговорить надобно!

Они уселись напротив него на недавно покрашенную лавочку и вопросительно смотрели на мужчину.

– Анютка, ты дальше-то что намерена делать? – спросил он у нее – окончила ты школу, а чем заниматься намерена?

– Я еще не думала, Назар Егорович! – сказала Анна.

– А пора бы подумать, ведь не школьница уже, впереди взрослая жизнь. Но я к тебе с предложением пришел, вдруг, да надумаешь принять его. К Соне уже ходил, к подружке твоей, она согласная, глядишь, и ты согласишься.

– А что за предложение? – спросила Анютка заинтересованно.

– Сами знаете – начал Назар Егорович – колхоз наш нынче развивается, поля все засадили – обиходили, сад вот хотим разбить, а специалистов настоящих мало пока. В училище в техническом, в райцентре, учат у нас на агрономов, лесоводов, мастеров – плодоовощеводов. Коли согласишься учиться, так я со своей стороны сделаю так, чтобы ты потом сюда же, к нам в колхоз, и вернулась. Очень нам нужны тут такие специалисты!

– Учиться? В райцентре? – Анютка спросила это с каким-то испугом, и Ефросинья подумала, что она испугалась, как Настя когда-то – а как же… Как же я… бабушку тут оставлю, Назар Егорович?!

– Нашла, о чем переживать?! У нас что тут – не люди, что ли? Присмотрим мы за Ефросиньей, да и от райцентра – далек нешто путь до нашего Сутоя?

Ефросинья глянула на внучку, погладила ее по мягким, густым волосам:

– Учиться тебе надо, девочка моя! Я ждать тебя буду, а ты не переживай – ничего со мной не случится. Учись, образованье счас – это очень для вас, молодых, важно! Я неученая была, дак хоть ты выучишься!

Так стала готовиться Анютка к новой своей жизни. А скоро пришла к ней и первая ее, юношеская, любовь…

Часть 10

Эх, лето… И отчего ты такое короткое?! Особенно для молодых, только что окончивших восьмилетку и ступивших, как им самим кажется, на порог новой, неизведанной, жизни! Молодые, которые предвкушая впереди долгие зимние и тоскливые осенние месяцы за учебниками, торопятся и спешат вкусить удовольствие от теплых летних деньков, стараются за день сделать все, чтобы помочь родителям и старикам, а вечером бегут на Сутойку, чтобы искупаться в прохладных водах, а потом сидеть плечом к плечу с друзьями у костра, болтая ни о чем, и печь в углях прошлогоднюю еще картошку (свежая-то пока не народилась), взятую тайком из погреба дома, и принесенную сюда в подоле рубахи.

Какое удовольствие сидеть вот так в сумерках, глядя на лунную дорожку, проложенную поперек волнующейся глади реки, где баранчики волн не успевают за лунным светом, и кажется, что он струится вперед вод быстрой речки, и похож этот свет на драгоценные камни, словно переливающиеся на дне. Ночные птицы копошатся в ветвях ив, издавая свое тихое «фьюить – фьюить», потрескивает валежник в костре, а вот и картошка готова – ароматная, вкусная, где и когда еще такую попробуешь! Тут же появляются в руках друзей спичечные коробки с солью, горячие клубни перебрасываются из руки в руку, чтобы быстрее остудить, а потом сверху счищается плотная черная корочка, открывая порыжевшую картофельную мякоть. Удовольствие от этого небывалое, и кажется – ничего ты в своей жизни вкуснее не едал, чем картофель этот!

Анютка на таких посиделках бывала нечасто. Бабушке надо помочь, днем и не остановишься – работы и в огороде, и с живностью хватает, баньку под вечер нужно затопить – сегодня может приехать подсобить и дядя Миша Калашников, у которого уже и седина на висках проступает, а он все так и живет один – бобыль бобылем. Правда, слышала тут Анютка краем уха, что стала к нему в лесничество захаживать бобылка, которая недавно обосновалась в Сутое – молодая еще, но уже рано постаревшая от потери мужа Феня. Колхоз выделил ей дом, и Феня жила немного обособленно, сильно ни с кем не общалась, и многим в Сутое казалась подозрительной, а почему – никто сказать не мог. В деревне ведь как – любят, чтобы душа нараспашку и сразу все выложить о себе, а кто молчит, да сторонится – значит, скрывает что-то. А если скрывает – значит, что-то неблаговидное. Так и про появившуюся внезапно Феню думали, да только, как всегда и бывает – поговорили, посудачили, да затихли. Живет, работает, колхозу пользу приносит, не гадит, мужиков чужих не соблазняет, ни в чью душу не лезет – и ладушки, живи себе.

Неизвестно доподлинно, как Феня с Мишкой Калашниковым познакомилась – в деревне-то он не частый гость, но кто-то видел как-то раз, что она с лесничества по всем уже знакомой тропинке в Сутой спускалась.

Михаил же к Ефросинье помочь наведывался по хозяйству, да потом в баню оставался. Избегал только выходных, когда Настя к матери и дочери приезжала. Раз только столкнулся с ней, когда она на праздники какие-то явилась, снова навезла кучу гостинцев, особенно Анютке. Но та, снова сморщив нос, посмотрела на яркие платья, да тонкие чулки и фыркнула: