Юлия Климова – Жизнь, жребий и рок-н-ролл (страница 5)
«Я выясню, что там произошло на самом деле. Не мог же только я видеть Файзи! Мне нужно скорее встретиться с друзьями! Я разыщу эту девушку, несмотря ни на что, я знаю её один день, но уже безумно люблю!» – шептал себе под нос Антон, проваливаясь в сон.
9:67
Мама всегда права. И мама всегда говорит правильно. Если маму не слушать и делать, что вздумается, то будет плохо.
На всякий жизненный случай у мамы был мудрый совет: как быть, кем стать, с кем дружить, о чём мечтать.
Виталик всегда маму слушал. И слушался во всём. В человека вырос. Умного, успешного и послушного.
Вот он сейчас сидит в уютном кабинете. Вокруг него мягкие кресла, кушетки, приятно пахнущие дорогой кожей. А на двери золотится табличка с надписью: «Психолог Виталий Витальевич А.».
Личный кабинет у элитного психолога есть, а личной жизни нет. Потому, что такой исключительной женщины, как его мама, Виталий не встретил, а «жениться из-за гормонального всплеска» ему мама же и отсоветовала.
И пролетел тот месяц май. Тот самый май, когда Виталику не пригодился ни один мамин совет. А были лишь горящие глаза, манящие губы и немыслимые переплетенья рук и тел.
А потом мама вернулась из санатория и вынесла всю любовь за шкирку. В буквальном смысле. Зашла в комнату сына, откинула одеяло и вытащила сонную девушку на лестничную площадку.
Виталику помнится, что тогда он и получил главный совет в своей жизни.
Мама присела на краешек кровати, закурила сигару и, пуская сизый тягомотный дым к потолку, посмотрела на часы, висевшие на стене.
– Смотри, сын, – мама сильной рукой повернула к себе заплаканное лицо Виталика от подушки, – на часах 9:30, и твоя безумная девица выносит нашу дверь, пугая соседей. Но ровно в 10:00 все твои неприятности закончатся.
– Нет! – Виталик дерзнул, лягнув мать в монументальную спину. – Это ты сумасшедшая, а она нормальная. Никогда не будет по-твоему. Неприятности не ведают точного времени.
Лёгкая улыбка, несвойственная его волевому лицу, проскользнула и исчезла в небытие.
Тогда, в 10:00, девушка ушла и более не появлялась в жизни Виталика. А все неприятности, какими бы они ни были грандиозными, к десяти часам утра обязательно рассеивались, как тяжёлый дым от маминых сигар.
А вчера… Да, это было вчера. Мама хрипела, выкашливая сгустки смертельного ужаса в белый хруст крахмальных больничных простыней.
Виталий же с нетерпением и усталой злостью ждал 10:00, поглядывая на циферблат золотых наручных часов.
Как бы ни хотелось маме жить… спину сына, покидающего больничную палату, она уже не увидела.
Психолог Виталий Витальевич А., уже в дне сегодняшнем, с нескрываемым неудовольствием, поглядывал на электронные часы, висевшие над дверным проёмом кабинета.
Зелёные отблески диодов замерли в позиции 9:30. Безумно болела голова, а бесконечно нудный клиент гудел про тоску и безысходность.
– …нет, она не была сумасшедшей, – клиент – мужчина средних лет, лощёный, богатый и самоуверенный, сидел напротив психолога, упрямо и твёрдо смотрел ему в глаза. – Но она говорила настолько правильные слова, что я сам себе казался неправильным и сумасшедшим.
– Что же говорила вам ваша мать? – Виталий замер золотым пером чернильной ручки над слепящей белизной блокнотного листа. – В детстве кроются все проблемы, пове…
– Не в детстве, Виталий Витальевич, вчера, – клиент смахнул невидимую пылинку с острия заглаженных брюк. – Мать пришла в мой офис и стала говорить, что времени не существует. Есть только ничего. Пустота.
– А вы?
Виталий мельком глянул на золотые стрелки, скользившие по циферблату на запястье: 9:59. Ещё минута – и все неприятности закончатся сами собой.
– А я ждал, пока настанет 10:00 – и все неприятности закончатся сами собой, – клиент прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла. – Всегда так было.
– Всегда так было, – эхом откликнулся Виталий. – И что?
– А 10:00 не наступило, – клиент протянул психологу руку, на которой сине-мертвенным бликом из-под манжета выполз платиновый кругляш циферблата. – Смотрите сами: 9:67. А потом будет 9:68. И так до полуночи.
– Бред, ерунда, сумасшествие. У вас часы неправильные, – Виталий вытянул свою руку с часами в направлении клиента. – Вот: 9:67. Чёрт!
Взгляд Виталика заметался по кабинету, ловя показания часов, в большом количестве наличествовавших в нём.
И электронные табло, и циферблаты – все показывали 9:67… 9:68… 9:69…
– Виталий Витальевич, вы не сошли с ума, – клиент достал из кармана толстенную сигару, сбросил золотое колечко обёртки и специальными щипчиками откусил кончик, зажигалкой в платиновом корпусе поджёг табачную дирижаблеобразную скрутку, выпустил струю тягучего сизого дыма, – мама всегда права: ничего нет. Есть только пустота…
Было у меня два друга, вроде совсем разные, а оба невезучие. Шкодил всегда только один, а доставалось всем троим. Их будто бы судьба свела, она же нашу троицу и разлучила.
Вот хотелось ли тебе в детстве, в пору школьных каникул, в самый разгар лета, заниматься учёбой? Уверен, что не хотелось от слова «совсем». А Фёдор в свои девять души не чаял в уроках музыки, учась играть на скрипке и регулярно одаривая благодарных слушателей в лице родителей, а бывало, что и неблагодарных – в лице соседей, гаммами, а порой и сонетами. В пору летних каникул «невероятная удача» насладиться Фединой игрой на скрипке выпадала дедушке с бабушкой. От последней он и унаследовал страсть и любовь, к девяти годам – безответную, к музыке.
Наверное, по-другому и быть не могло: его судьба, родившегося в семье интеллигентов (дед – профессор философии, бабушка – пианистка, отец – архитектор, мать – журналист), была предопределена с рождения.
Будущий претендент на лавры Никколо Паганини в детстве напоминал мечту любого задиры. Его внешность представляла собой буквально «комбо» для нелестных эпитетов: субтильный, с огненно-рыжими волосами и россыпью веснушек на болезненно-белом лице, картину дополняли очки в роговой оправе, пластинка для исправления прикуса да ещё в придачу под мышкой – кофр со скрипкой.
В тот погожий июньский день путь Феди с очередного урока музыки пролегал через двор, в центре которого росло раскидистое дерево старой черешни. Решив совместить приятное с полезным, он остановился под кроной дерева на миг – перевести дух, воровато оглядывая листву в поисках спелых ягод. С нижних веток ягоды срывали ещё зелёными, в то время как верхние могли покориться только самым отчаянным скалолазам, в число которых Федя не входил.
Несмотря на отсутствие ветра, листва над головой Феди зашуршала, и через мгновенье он почувствовал лёгкий удар в затылок, за которым неминуемо последовал ещё один. Пока Федя, прищурившись, пытался рассмотреть обидчика, ветки черешни затрещали, и сверху на него, чертыхаясь и «ойкая», обрушилось что-то чумазое, растрёпанное, босоногое, с копной белых, словно лён, волос, торчащих во все стороны, кончики прядей которых были багровыми от сока ягод.
Федя, не мигая, смотрел на свалившегося на него незнакомца, про себя отметив, что глаза у него разного цвета – голубой и серый.
Будучи отнюдь не робкого десятка, незнакомец прервал неловкую паузу первым, выпалив:
– Чё пялишься, рыжий?! Ну, чего застыл?!
– Ты коленку разбил. Дома влетит? – Федя кивнул на колено мальчика, из которого струйкой сочилась кровь.
– Пф-ф-ф-ф, ещё чего? Я себе сам хозяин, ругаться некому, – отмахнулся от Феди чумазый.
– Возьми, приложи к ране, – Федя заботливо протянул ему платок. – Меня Федя зовут, а ты?
– Кеша, и мне уже пора. Бывай, рыжий, – засмеявшись и схватив платок, протараторил чумазый и было бросился наутёк, но, споткнувшись о кофр скрипки, рухнул в траву.
С того дня Кеша, я и мой друг и коллега по несчастью в виде музыкальной школы Федя стали неразлучны.
Кеша, хоть он был и совсем из другого теста: задира, первый участник любой драки, – влился в наш с Федей тандем, как будто мы дружили с рождения.
При этом Кеша каким-то образом умел совмещать в себе невезучесть в её высшей степени и способность в последнюю минуту увернуться от мчащегося на него поезда, иногда – в буквальном смысле, когда, будучи подростками, мы катались на поездах «зайцами».
В моменты, когда получалось выпутаться из проблем, в которые Кеша нас же и втягивал с неизменным постоянством, он всегда начинал хохотать и кричал: «Живём, братцы! Будем жить!»
Так продолжалось ещё 15 лет. Но, повзрослев, Кеша не утратил чувство авантюризма и, даже узнав про четвёртую стадию, всё равно остался верен своему девизу: «Живём, братцы».
В нашу последнюю встречу в хосписе он, похожий на собственную тень, всё так же улыбнувшись и прищурив разного цвета глаза, сказал: «Живите, братцы».
Встречаясь с Кешей в том месте, где можно услышать свои мысли, мы с Федей непременно говорим: «Ну как ты, братец? Живём, родной…»
Она сказала мне: