Юлия Климова – Белые камни и круги на воде (страница 6)

Спаситель не отказывается выпить стакан воды, отстраняется от обнимашек. Оказывается, Шива – бангладешец, Шива – мусульманин и просто хороший человек.

Глава 2. Любовь и страсть

1

Любовь, о тебе так много написано, что кажется, будто нечего больше добавить.

В детстве совсем о тебе не думала. Ты была везде. Это я сейчас понимаю. Как и фразу «Бог есть любовь». Она не про попытку привлечь к православию. А про то, что вы с богом похожи. Никто точно не знает, как вы выглядите. Вас называют по-разному. Кто-то полностью отдаётся вам, кто-то требует доказательств существования, ищет следы присутствия. Знаю, Любовь, ты появилась раньше меня. Когда мама без УЗИ почувствовала, что родится девочка. Я не искала тебя, ты была данностью, бытием. Все любили меня: мама, папа, братья. Все они были моим миром, миром любви.

Тогда ты была подобно Луне, которая есть, была и точно ещё долго будет.

Мне не нужны были доказательства твоего существования: ты была во всём, что окружало.

О том, что ты разная, я узнала позже.

Мне было девять. Отец давал наставления маме. Объяснял, какая жизнь ожидает нас без него, предостерегал от ошибок, переоформил на маму дом со словами: «Я не хочу, чтобы ты потом занималась бумажной волокитой».

Ему было всего сорок четыре года, ничто не предвещало его ухода. Но он знал, что уйдёт, и хотел о нас позаботиться.

Тогда я поняла, что ты, Любовь, бываешь странно пророческой.

Когда мне было одиннадцать, я жила с бабушкой. Как-то я потянулась за котлеткой, сиротливо лежащей на блюдце в холодильнике. Бабушка не дала её слопать, потому что Света, моя двоюродная сестра, очень любила котлеты, а бабушка очень любила Свету. Света была старше меня и с раннего детства жила с бабушкой.

В тот день я поняла, что ты, Любовь, бываешь неделима, как та котлета.

Когда мне было тринадцать лет, мама продала дом в городе, в котором родилась и выросла. Бросила всё, что нажила, и переехала в другую страну. Поближе к нам, к своим детям. Она хотела, чтобы у нас был дом и мама рядом.

Тогда я поняла, что ты, Любовь, бываешь жертвенной.

Когда в семье случились большие неприятности, многие отвернулись от нас. Но никто не держал зла на тех, кто решил пройти мимо.

И я убедилась, что ты, Любовь, бываешь великодушной и всепрощающей.

В восемнадцать лет я встретила Его. Кажется, Он всё для себя решил. Ты ему помогла. А я ничего не решила. Мне нужно было время, чтобы убедиться, что ты не промахнулась.

Оказалось, что ты, Любовь, бываешь сомневающейся.

Мы вместе уже семнадцать лет. Он редко говорит о тебе. Но мне не нужны слова.

Достаточно того, как он незаметно подходит и неожиданно обнимает меня. Или крепко сжимает мою руку в машине. Как заваривает мой любимый чай и покупает пироженки к кофе. Несмотря на усталость, после работы отгоняет мою машину на мойку. Подслушивает желания и, подобно волшебнику, исполняет их. Читает мальчишкам на ночь. Приглашает меня на свидания.

Разве всё это не говорит о том, что ты, Любовь, настоящая?

И, как дорогой коньяк, со временем становишься лучше.

В двадцать восемь лет, когда я носила под сердцем младшего сына, старший сказал: «Ладно, мама, пусть братик будет. Но пусть он не называет тебя мамой».

Он показал мне, Любовь, что иногда люди хотят заполучить на тебя эксклюзивные права.

Рождение детей изменило меня. Я почувствовала себя целой Вселенной. Когда они были младенцами, не могла насмотреться на них, надышаться ими. Взгляд детей проникал в самую душу, в нём целый океан нежности, какой-то неземной.

Неужели можно так, растворяясь, любить кого-то?

Сыновьям не пришлось доказывать, что ты, Любовь, бываешь безусловной и умеешь преумножаться.

Совсем не обязательно говорить о тебе. Кажется, ты даже не любишь этого. О тебе можно писать письма, петь песни. Ты, как в тайных крестражах, хранишься в улыбках, взглядах, прикосновениях, подарках, звонках. Тебя не надо искать и доказывать.

Ты как бог в высказывании Вольтера: если бы тебя не было, тебя следовало бы выдумать.

2

– Человек рождается один раз? Вы действительно так думаете? Чушь!

Точнее, это правда лишь для тех, кто рождался один раз.

Я родился дважды. Дважды меня рожали женщины, и оба раза – в муках. Про первое физическое рождение ничего рассказывать не буду, а вот про второе…

К двадцати пяти годам я попробовал уже всё. Так мне казалось. Все удовольствия, которые могли прийти в голову неокрепшему мозгу прожигателя жизни, испытаны. Деньги мне тогда давались легко, так же легко и тратились. Так что к тридцати годам я уже почти умер. Пил безбожно, чтобы не думать о бренности и бесполезности жизни. И тут она…

Она спустилась с неба. Чем я был удостоен её любви, не понимаю до сих пор. Два года мук со мной. Я её и гнал от себя, и оскорблял, и обижал, и унижал, а она всё терпела, видимо, потому что любила, видимо, потому что спустилась с неба, чтобы спасти меня. И спасла.

В тридцать два я бросил пить. В тридцать пять моя жизнь приобрела смысл. Я родился. Второй раз. Хочется думать, что навсегда.

Знаете, что плохо со звёздами? Они спускаются на землю не навсегда.

* * *

Не знаю, чем я зацепил этого стареющего мужчину, почему он решил поведать мне эту короткую историю своего второго рождения. Может быть, он рассказывает её всем случайным попутчикам?

Мы вышли из автобуса: он – первый, я – через пару человек. Мы больше не разговаривали. Молча пошли по одной дороге в сторону кладбища. Могилка, к которой он шёл, оказалась невдалеке от могилы моих родителей. Я увидел, как он подошёл к могиле. Я увидел потрясающе красивое лицо женщины, выгравированное на памятнике. Я увидел, как его губы что-то шептали. Что-то типа:

– Ну здравствуй, любимая. Здравствуй, звёздочка. Как у тебя здесь всё позарастало-то…

3

С раннего детства, с момента, когда карапузы начинают делать первые шаги, самым главным человеком в жизни маленького Мишутки была его мама. Вот только в её жизни для него места не было.

Нина, или Нинэль, как она сама себя называла, всю жизнь мечтала быть актрисой и буквально грезила о главной роли роковой красотки. В то же время образ девы с младенцем на руках в неполные 20 лет в планы Нинэль не входил, а Мишутка для неё был исключительно результатом неудачной попытки успешно выйти замуж. Замуж так и не позвали, зато появился он, такой ненавистно похожий на несостоявшуюся партию. Материнство тяготило, ведь она, по её собственному разумению, должна была блистать на голубых экранах, желательно – в главной роли, кокетливо улыбаясь в камеру маститого режиссёра.

Даже проходя мимо стеклянных витрин магазинов, Нинэль всегда заглядывалась на себя. Ещё бы, точёная фигура, иссиня-чёрные, как вороново крыло, тугие локоны, ниспадающие на хрупкие белые плечи, притягательные зелёные глаза с малахитовым оттенком, обрамлённые пушистыми ресницами. Её каждый, даже повседневный образ, всегда был продуман до мелочей, от макушки с идеальной укладкой до кончиков пальцев с безупречным педикюром. Несмотря на то, что Нинэль доставались роли отнюдь не главных героинь, даже участие в массовке в каком-нибудь заурядном фильме воспринималось как победа мирового масштаба.

Походы в кино на смотрины себя любимой Нинэль, как правило, совмещала с поисками крепкого мужского плеча, чтобы очередной кавалер сразу увидел, что его спутница – звезда, а значит, вот-вот получит главную роль. И не важно, что в титрах Нинэль никогда не указывали, поскольку ей приходилось довольствоваться исключительно ролью девушки в трамвае или просто «девушки в толпе в жёлтом платье». Главное, что цель была поставлена и все силы брошены на её достижение.

С детства Мишутка привык к отсутствию мамы в своей жизни. Для него обыденным стало засыпать в обнимку с маминой подушкой, вдыхая аромат терпких духов. Не сказать, что он был предоставлен самому себе, ведь с его рождения они жили в коммуналке, в которой ни одна мелочь не останется незамеченной.

Пренебрежительное отношение Нинэль к бытовым обязанностям по уборке общих помещений не сказывалось на отношении соседей к её сынишке. При виде голубоглазого, белокурого малыша, походившего на маленького херувимчика, ни одна соседка Нинэль по коммунальной квартире не оставалась равнодушной и норовила потрепать карапуза за пухлые щёчки. Даже самые склочные дамы, встречая Нинэль с сынишкой в редкие моменты, когда она вспоминала о материнстве, вместо обоснованных претензий на бытовой почве, могли выдавить из себя лишь сюсюканья: «А кто это у нас тут такой хорошенький? Конфетку хочешь?» В такие моменты Нинэль резко одёргивала сына: «Сладкое вредно!», а он и не возражал главной женщине в своей жизни.

Несмотря на мимолётное присутствие мамы в своей жизни, Мишутка очень боялся её потерять, ведь она, по сути, была центром его маленькой вселенной. А однажды даже говорила, что откажется от него. В тот вечер Нинэль забрала его из детского сада, как всегда – самого последнего, и, выслушав от воспитателя упрёки в том, что при живой матери ребёнок растёт сиротой, была взвинченной и готовой взорваться из-за пустяка. Они проходили мимо универмага, в витрине которого стояли детские манекены, безмолвные, белозубые и такие идеальные. День близился к завершению, солнце почти скрылось за горизонтом, Мишутка устал и немного капризничал, на что Нинэль, приподняв бровь и глядя на своё отражение, процедила: «Сейчас сдам тебя обратно в магазин, а себе куплю нового, послушного мальчика!» Эту фразу малыш запомнил на всю жизнь. Не сказать, что она сильно повлияла на его послушание, но в присутствии Нинэль он всегда был кротким и покладистым.