Юлия Июльская – Наследие дракона (страница 9)
– Забрать? – улыбка Киоко тут же потухла, а глаза наполнились слезами. – А я? Ты меня оставишь?
– Что? Нет! Нет, конечно! – он обнял её и прижал к себе, отчего Киоко совсем перестала сдерживаться и разрыдалась с громкими всхлипами.
Она уже не боялась, что кто-то проснётся. Пусть услышат, придут и заставят Хидэаки остаться!
– Я тебя никогда не оставлю, слышишь? Сверху я смогу всегда присматривать за тобой. И я попрошу Аматэрасу не забирать меня, пока ты не подрастёшь и у тебя не появится муж. Я же твой старший брат. Мой долг – защищать тебя от всего на свете. Даже от этих слёз, – он провёл большим пальцем по её щеке, но только размазал влагу по коже.
– Тогда я никогда замуж не выйду, – всхлипнула Киоко, пытаясь убрать волосы с мокрого лица. Но слова брата подействовали, ей стало спокойнее. Она даже вспомнила вчерашние слова своей наставницы Аими: «Ваше лицо не должно быть повестью о вашей ками», что означало всегда сохранять невозмутимость, – и выдохнула, отпуская свою грусть, но предательский судорожный всхлип всё испортил. Хидэаки, глядя на это представление, рассмеялся, и Киоко рассмеялась вместе с ним. Да, ей предстоит ещё долго учиться скрывать чувства.
Отсмеявшись, они снова посмотрели на восходящее солнце – оно успело окрасить небо в нежно-голубой и высветить редкие белые облачка – и остаток времени просидели молча.
С тех пор это стало их ежеутренней традицией. Хидэаки поднимался за два коку до рассвета, с наступлением стражи дракона, чтобы успеть подготовиться к занятиям. И, собравшись, скрёбся в дверь Киоко, словно заблудившаяся мышь, которой надоело плутать в бесконечных коридорах дворца, и она решила найти быструю смерть, обратив на себя внимание человека. Больше Киоко не пугалась этих звуков. Они будили ее и делали каждое утро добрее. Она кое-как набрасывала кимоно – в конце концов перестала его даже подпоясывать – и бежала в общую комнату. Через пару месяцев слуги перестали делать вид, что не замечают вылазок детей, и теперь с вечера оставляли для них что-нибудь из еды, а в тёплое и сухое время выносили подушки на балкон. Позже Кая распорядилась перенести туда и один из небольших столов, так что их маленький ритуал превратился в настоящий секрет половины дворца Лазурных покоев, но все слуги надёжно хранили детскую тайну, оставляя императора с императрицей в неведении. По крайней мере, так дети думали.
Беззаветная любовь Хидэаки к Солнечной богине в конце концов передалась и Киоко. Она верила, что та оберегает их – своих утренних детей. Это время стало для неё особенным. С каждым восходом они встречали Аматэрасу. Киоко всегда делала это тихо и благоговейно. Она любила солнце, полюбила Солнечную богиню и выучила наизусть все легенды о ней. И хотя это было не принято, поверила в неё даже сильнее, чем в Инари, мать мира Шинджу, из чьего лона вышел первый человек.
Всё изменилось через четыре года. Был ясный день, ни единого облака. Весь мир был охвачен взором Аматэрасу. Хидэаки отправился с императрицей собирать дикие цветы. Их мать всегда придумывала себе занятия, которые повергали двор в недоумение. Вот и в тот раз: ей принадлежал самый большой сад империи, а ей понадобилась какая-то трава с полей. Но император давал ей полную свободу и своё одобрение, а дети были счастливы к ней присоединиться, потому брат часто сам просил мать взять его с собой.
Но в тот день они не вернулись. С наступлением сумерек отец отправил на поиски отряд, и к утру во дворец привезли бездыханные тела императрицы, принца и четырёх самураев, их сопровождавших. Точнее, то, что от них осталось. Сказали, что они подошли слишком близко к Ши, и их растерзали лесные звери.
Киоко не помнила, как узнала обо всём. И почти не помнила последующие дни. Слёзы и боль где-то внутри, которая разрывала грудь, – вот всё, что сохранилось в памяти, да и то смутно. Горечь утраты быстро сменила пустота, которую вскоре заполнила ненависть. Ей говорили, что виноватых нет. Отец, учителя, даже Кая – все твердили одно: звери редко выходят из леса, но и такое бывает. Видно, в тот день они были голодны. Но Киоко нужно было обрушить на кого-то свой гнев. Она возненавидела лес и мечтала, чтобы отец отдал приказ сжечь его дотла, а потом убить всех животных, что выбегут и успеют спастись. Она тысячи раз представляла себе перед сном, как стоит в первом ряду армии у пылающих деревьев и ждёт, когда появятся звери, убившие Хидэаки, убившие маму. Этой ненависти хватило на несколько месяцев. А потом и она ушла.
После долгих разговоров с Акихиро-сэнсэем и Аими-сан ярость начала отступать. Учитель говорил, что нельзя никого винить за его природу, а наставница напоминала, что грозы в душе бывают, но важно уметь сохранять достоинство, даже когда рушится твой мир. В итоге Киоко с ними согласилась. Она поглубже запрятала воспоминание о смерти родных и больше ни разу не проявила своей отчаянной злости. И ненависть к лесу с его животными остыла. Глупые звери не виноваты в том, что хотели есть. Если кто и мог предотвратить несчастье – точно не они, ведомые животным началом. Нет. Но это могла сделать Аматэрасу.
Богиня, наблюдающая за всем с небесной выси, дарующая защиту женщинам и детям, позволила этому случиться, позволила умереть матери и ребёнку. А они так её любили. Хидэаки точно любил. Он почитал Аматэрасу. Каждое утро наблюдал, как её диск окрашивает чёрное небо багрянцем, съедая звёзды и луну, как он освещает мир – их мир, который рухнул в тот миг, когда Киоко узнала о смерти своих самых близких людей.
С тех пор она решила больше не выходить на
А спустя полгода ей приснился сон. Они с Хидэаки стояли там, как прежде, смотрели на тёмный горизонт без единого проблеска солнца и держались за руки. Его ладонь была холодной и липкой, а смуглая кожа совсем побледнела.
– Киоко, прости меня, – прошептал Хидэаки, и голос его прошелестел опадающей листвой.
– Я тебя никуда не отпущу, – она крепче сжала его руку, придвинулась ближе и прижалась щекой к плечу. Кожа брата была холоднее ночного ветра, что трепал её волосы и распахнутое кимоно.
– Тебе всего девять. Прости. Я обещал оставаться дольше. Я должен был сдержать обещание, но не смог. Мне так жаль, – он поцеловал Киоко в макушку, и она подняла голову, чтобы рассмотреть лицо брата. Худое, с бесцветными глазами навыкате и впалыми щеками, оно было совсем не такое красивое, каким она его помнила. Даже его густые чёрные волосы, вызывавшие у неё зависть, поредели и походили теперь на тёмно-серые жёсткие нити.
– Почему ты умер, Хидэаки?
– Это неважно. Зато теперь мне навсегда двенадцать и не придётся взрослеть, – он горько усмехнулся. – Но ты вырастешь, Киоко, и станешь сильной. Я знаю. Я видел. Тебе будет очень трудно, и мне бы так хотелось быть рядом! Но ты сможешь всё, сестричка. Поверь мне, хорошо? Я буду присматривать за тобой. И буду тобой гордиться.
– Я хочу только, чтобы ты вернулся, – всхлипнула Киоко. Она ничего не понимала и не хотела понимать. Она только хотела вернуть своего брата. Но Хидэаки покачал головой, и его тело начало таять, рассеиваясь под порывом ветра. Киоко потянулась вперёд, пытаясь схватить бесплотные остатки тени, и проснулась, ощутив под ладонью мягкую шерсть.
Кошка, непонятно каким образом пробравшаяся во дворец вчера. Её кошка. Император удивительно легко позволил ей оставить животное у себя. И сейчас, когда меховой комок потянулся к лицу и, ткнувшись влажным носом в щёку, заурчал, она впервые за все эти месяцы почувствовала себя по-настоящему спокойно, мысленно поблагодарила отца и почти сразу провалилась обратно в сон.
В то утро Киоко проснулась до рассвета и нарушила данную себе клятву. Она снова вышла на балкон. В последний раз. Она смотрела, как солнце, уродливое слепящее солнце, нарушает ночной покой, убивая прохладу. Смотрела, как его горб безобразно вспухает над горизонтом, и видела в нём мерзость, не понимая, как могла любить нечто столь отвратительное, несущее лишь сухость, жажду и головокружение для тех, кто посмел задержаться в его свете чуть дольше.
– Я вырасту, Аматэрасу. Я найду твоё ночное убежище, приду к тебе и заставлю тебя ответить.
Сейчас Киоко стояла перед зеркалом и, вспоминая тот день, думала, что прошло уже почти семь лет. Легко было бросаться громкими словами в девять, но гораздо труднее следовать им, когда нужно заниматься повседневными делами и учиться с утра до вечера. От былой решимости и желания отомстить остались лишь отголоски, и громче всего они были слышны в дни рождения – те самые дни, когда небо неизменно затягивалось плотными тучами, извергавшими нескончаемые потоки воды. Именно в эти дни она вспоминала, почему так любит дождь, вспоминала, кто виноват в гибели большей части её души.
Стоя в нижнем платье, она наблюдала, как Кая подбирает слой за слоем праздничный наряд, ловко справляясь с каждой тесёмкой и булавкой, и вспоминала своё обещание, данное Аматэрасу. В ней больше не было той ненависти, но именно сегодня она никак не могла отогнать странное предчувствие, которое словно подталкивало её к важному решению. Но к какому – определить не получалось.