Юлия Июльская – Истина лисицы (страница 19)

Капитан только махнул рукой и побежал к остальным морякам следить за разгрузкой лодок, а они впятером отправились на восток, к дому Сиавасэ-сана. Точнее, впятером с половиной: Норико подхватила то, что осталось от недоеденной рыбы, и гордо потащила в зубах, не собираясь отказываться от остатков еды.

В это время суток солнце висело высоко и обнимало каждого. Теней почти не было – лишь здесь такое бывает. В любой другой части острова даже полуденное солнце нет-нет да отбросит тень чуть в сторону. Но не здесь. Аматэрасу взирала с высоты прямо, и никто бы не смог укрыться от её взора.

Но он и не хотел. Каждое утро он шёл прочь из деревни – к горе, что возвышалась над Эеном. Он всходил на вершину, что занимало чуть больше стражи, и смотрел на раскинувшееся за деревней море.

Поутру все суетились, бегали друг к другу, решали свои важные вопросы, но к страже сома жизнь в деревне замирала – становилось слишком жарко и лениво, и все прятались по домам. Только дети продолжали бегать или плавать в море – молодой жизни всё было нипочём.

Сиавасэ же сидел под палящим солнцем и подставлял ему голову и оголённые плечи. Он спускал кимоно и позволял лучам согревать тело, пока наблюдал за бегущим мимо него течением жизни.

Делившие с ним деревню опасались его, обходя ветхий дом сочинителя стороной. Необычайно светлые, цвета солнца, волосы и коричневая россыпь на бледной коже, какой на всём острове не сыщешь, пугали местных. Но, сторонясь создателя, его творения – стихи и сказки – любили все. И даже во дворце его имя было на слуху. Прошлая императрица, пока была жива, первой покупала сборники на праздничных ярмарках и каждый вечер читала истории своей маленькой дочери.

Все знали, как его зовут, и чтили столь великий талант. И только его соседи – жители маленькой рыбацкой деревни на западном побережье – видели его воочию, наблюдали, как год за годом его странная красота не иссякает, а молодость не тускнеет, и называли отмеченным Аматэрасу – самой богиней. Но никак не могли сойтись во мнениях, дар это или проклятие.

Сиавасэ быстро привык к этому. Когда вокруг сменяются поколения, а ты остаёшься юнцом, любой невольно начнёт задавать вопросы. Но он и сам не знал, кем является. Не помнил ни родителей, ни кого-то ещё из родных. Он не видел похожих на себя, и порой ему казалось, что в мире, наполненном столькими существами, он самый одинокий из всех. Даже у гонимых ёкаев есть собратья. А у него – лишь стихи.

Он был хорошим поэтом и писателем. Но был ли он хорошим человеком? И был ли он человеком? А если нет, то кем же?

У него не было ответов. Только большая любовь к солнцу и желание быть ближе к небу. Каждое утро он вставал и поднимался к Аматэрасу, и всё же оставался слишком далеко – не дотянуться. Они говорят, он отмечен ею, но его кожа бледна, и лишь россыпь коричневых пятнышек по телу может подсказать, что солнце его касается. Но у других кожа коричнева полностью. Отчего же Аматэрасу так избирательна с ним?

Сейчас он наблюдал, как чужаки шли к его дому, и надеялся лишь на то, что они уйдут до того, как придёт время возвращаться. Слухи о том, что его танка пророческие, иногда доходили до тех, кто готов был пересечь пол-острова и зайти в самые скверные его земли, только бы узнать своё будущее. Глупцы. Если бы Сиавасэ мог понимать собственные танка, если бы он правда говорил с богами на манер посланников оками и если бы он мог писать в любое время, узнавая о любом желаемом будущем, – он бы давно узнал свою судьбу. Но он был слеп, как и все в мире под Аматэрасу. Он не видел своих путей – ни их истоков, ни их завершения. И стихи его лишь наваждения…

– Норико, ты зачем рыбу стащила? Я же за тебя отвечаю, стыд-то какой… – простонала Киоко, когда они отошли от моряков.

Норико только с укоризной глянула на неё и побежала вперёд, не дав никакого ответа. Киоко вздохнула и поравнялась с Иоши.

– Она меня в могилу сведёт.

– Она меня из неё вытащила, – справедливо заметил он. – Пусть ест что хочет.

Киоко изумлённо изогнула бровь:

– Если мы с тобой в воспитании кошки не сходимся, что будет, когда появятся дети?

Иоши рассмеялся:

– Воспитывать бакэнэко очень смело, Киоко. Только ей не говори, что у тебя такие намерения…

И ведь не поспорить…

Деревня закончилась быстро, но последний дом оказался пуст. Моряк был прав: Сиавасэ не любит гостей и, возможно, потому даже не старается облагородить двор. Пока у остальных растёт хоть какая-то зелень, а вход и окна украшают красивые полотняные занавески, у него на земле лишь камни, а дом выглядит так, словно в нём давно уже не живут.

Киоко не верилось, что кто-то настолько равнодушен к пространству, в котором обитает. Она давно привыкла ко всем неудобствам их похода, но дом… Нет, дом – это обитель, это отдых, это лучшее место на земле, которое должно тебя отражать и быть для тебя уютным. Не верится, что для кого-то полный дом пыли, налетевшей сквозь рваные, давно изношенные тряпицы в проёмах, – уют.

– Он наверху, – шепнула Норико, аккуратно уложив остатки рыбы между передними лапами.

Киоко проследила за её взглядом и увидела вдали на горе одинокую фигуру.

– Мы туда не пойдём…

Хотэку нахмурился:

– Почему? Мы ведь ради этого здесь, а он вот, рядом…

– Рядом для тех, кто летать умеет. А пешком нам туда сколько страж подниматься… Давайте без меня.

Она села и с вызовом посмотрела на остальных.

– Ладно. – Иоши сел рядом. – Подождём.

Норико послушно легла и снова принялась чавкать рыбой.

Чо покачала головой:

– Вы совсем ребёнок. Если такая мелочь способна вас остановить, как вы собираетесь вернуть трон?

– Вот придёт – и узнаем как, – бросила Киоко. У неё не осталось никакого желания препираться, потому она пропустила нарочитую снисходительность мимо ушей.

– Я могу подняться без вас, – предложила куноичи.

– И мы должны будем поверить тебе, когда ты передашь нам его слова? – буркнула Норико. Киоко мысленно с ней согласилась.

– Вообще-то, я хотела притащить его сюда. Я и стихов-то писать не умею, это вы у нас знатные особы с поэтическими замашками. Думаете, я смогла бы переделать танка величайшего писателя Шинджу? Вы меня переоцениваете.

И то правда. Киоко глянула наверх – он сидел прямо под солнцем и, видимо, ради него туда и забирался. И не печёт же ему голову… Отмеченный Аматэрасу. Интересно, отчего его так прозвали?

– Давайте подождём, – настояла Киоко. – Это он нам нужен, а не мы ему. Не стоит наглеть выше допустимого. Мы и так заявились в его дом без приглашения, отвлекать от… медитации? Или чем он занят? Я хочу сказать, это невежливо. Давайте постараемся соблюдать приличия.

Чо закатила глаза и тоже села. За ней последовал Хотэку.

– Кружок неудачников. Как меня угораздило с вами, такими мямлями, связаться… – вздохнула она.

– Ты много на себя берёшь, – прочавкала Норико. – Думаешь, если тебе… сколько, за двадцать наверняка? Думаешь, если старше прочих людей здесь, то и умнее? Глупо.

– Уж побольше жизни видела.

– Своей жизни. Которая не имеет ничего общего с опытом Киоко, Иоши или Хотэку. И тем более с моим. Нисимура Сиавасэ, – она покончила с рыбой, села прямо и широко облизнулась, – поэт и писатель. Возможно, известнейший в Шинджу. Думаешь, ты знаешь, как с ним следует говор-р-рить? Думаешь, если он живёт в этом обветшалом старом доме – ему чужды изящество и кр-р-расота? – Она урчала и щурилась от сытости. – Он пишет так, что забирается в сердца людям, в саму их ками. Полагаешь, ты можешь говорить с ним на одном языке и справишься с просьбой содействовать нам лучше, чем кто-то другой из здесь присутствующих? Киоко заучивала его творения, а ты наверняка и не прочитала ни одного. Ты вообще умеешь читать?

Чо нахмурилась. Киоко никогда не думала о её возрасте, но после того как Норико указала на него, вдруг заметила, что лицо её и правда более взрослое, угловатое, оформленное. Чо наверняка была старше неё, но ещё гораздо младше Каи или Аими-сан.

– Посмотрим, как вы заговорите, если ваши милые беседы ни к чему не приведут и потребуется действовать более решительно…

– Мы будем вежливы, – отрезала Киоко.

– Как пожелаете, – Чо с издёвкой улыбнулась и, не вставая, поклонилась, почти припадая лбом к земле. Мэзэхиро её бы точно казнил за такое непочтение. Иногда Киоко было жаль, что она не так же резка, как Мэзэхиро…

Они прождали ещё по меньшей мере две стражи, когда фигура наконец стала спускаться по склону. И затем ещё долго наблюдали, как он будто нарочито неторопливо бредёт вниз. Когда Нисимура Сиавасэ добрался до подножия горы, все встали и пошли ему навстречу.

Чем ближе они подходили, тем большее замешательство испытывала Киоко. Его фигура – тонкая и хрупкая, коснись – и сломаешь – была словно чужда этому месту. Да и всему Шинджу. Волосы его были чистым светом, а кожа – бледная, какой она никогда не видела. А лицо… Лицо столь юное и нежное, почти детское. Как мог он быть тем, кого они ищут?

– Доброго дня, – приветствие вышло само, она привычно поклонилась, и остальные последовали её примеру. А когда подняла голову – встретилась взглядом с… Ей показалось, что сама Аматэрасу смотрит на неё. Его глаза – расплавленное солнце.

Но Киоко быстро взяла себя в руки, сохранив на лице маску вежливости, и продолжила: