Юлия Гендина – Я ж не только мать. Дарить любовь, не изменяя себе (страница 8)

То есть с самого начала родители – вольно или невольно – дали мне понять, что дверь в их мир всегда для меня открыта, а я уже могу выбирать, когда заниматься своими делами и когда попытаться погрузиться в их взрослый мир.

Не помню, чтобы со мной или с братом проводились какие-то специальные разговоры на серьезные темы. Не помню, чтобы кто-то прицельно воспитывал. Не было тирад, начинающихся со слов «Дети мои, сегодня мы поговорим о вреде…»

Но помню другое. Прихожу я домой, открываю дверь, начинаю раздеваться в прихожей – взгляд падает на пришпиленную на пробковую доску вырезку из газеты под заголовком «Проверьте своего подростка». Читаю – автор статьи дает родителям рекомендации, чтобы «не упустить» отпрыска и вовремя распознать его нездоровые увлечения. В этот момент из коридора показывался папа, восклицавший: «Ну-ка, посмотри-ка на меня, проверим, что тут пишут. Что у тебя там со зрачками, плохо видно!» Это было смешно, и он и я начинали подкалывать друг друга, но его посыл был мне ясен: «Я волнуюсь за тебя, не делай глупостей, жизнь и здоровье дороже».

Я всегда знала, что могу обратиться к родителям с любым вопросом и получу ответ. Другое дело, что я в силу своей зажатости никогда не спрашивала многое из того, о чем очень бы хотелось узнать. Тут уже не к ним вопрос, наверное. Но фраз «потом поймешь» или «вырастешь – поймешь» я никогда от родителей не слышала.

Реакцией на мои неправильные, с точки зрения родителей, поступки было, как правило, молчание. И это хуже криков, безусловно. Этот жизненный урок я вынесла четко и со своими детьми уже не повторяла. Точнее, старалась не повторять.

Но один раз в своей жизни я наблюдала сбой в родительской такой стройной и выверенной воспитательной тактике. Смотреть на их метания было весело и очень приятно.

Мне лет пять, вечер воскресенья, мы с братом сидим у бабушки с дедушкой дома, куда нас на выходные по традиции забросили родители. Вот-вот они за нами приедут. А нужно понимать, что бабушка с дедушкой нас баловали, исполняли любой каприз, покупали сладости и игрушки по первому зову – в общем, мы жили на выходных как маленькие султанчики. А что сулил мне приезд родителей? Радость встречи, конечно, но не более, ведь завтра идти в детский сад, тоже мне счастье. А здесь, у бабушки, еще не все золотые петушки и зефир съедены. И вот родители приехали, стоят в дверях, ждут, пока мы уже соберемся, оденемся и пойдем домой. Я помню вдруг мелькнувшую мысль в голове: а что если проверить их на выносливость? (Я так потом еще часто с ними поступала, чего уж.)

«Я не поеду, останусь у бабушки», – твердо заявила я. Родители сначала опешили, потом ответили спокойно: «Хорошо, оставайся, нам больше достанется вкусной еды дома, тебе решать – что мы, уговаривать тебя будем, пф». «Ну и хорошо», – говорю. И повисло тревожное напряжение. Я не поддалась, и нужно было быть твердыми и уезжать без меня. «А мы тебе желтые вельветовые штаны купили, очень красивые», – услышала я вдруг от мамы и поняла, что выиграла. Дальше были и увещевания «а ты же хотела порисовать в новой раскраске», и угрозы «а как же ты прогуляешь сад?», но мне было уже все равно – родительская позиция была поколеблена. В итоге, уставшие и обозленные, родители уехали домой без меня. Как только дверь за ними закрылась, я, довольная собой, быстро поддалась на уговоры бабушки вернуться домой – уже через час она привезла меня к родителям, строго им наказав не ругать ребенка. Так я поняла, что никогда нельзя отходить от своих правил общения с детьми: каждый твой прокол будет немедленно обращен против тебя.

Меня слушали и давали слушать – вот, наверное, главное, что я вынесла из родительских методов воспитания. И как интересно я все это перенесла уже на своих детей.

«Спроси у мамочки, сколько помидорчиков вам положить?»

Каждое лето в детстве я проводила на даче. Был у меня там сосед Петя: очень замкнутый мальчик, который не особенно с кем-то дружил. Но дело не в этом. Петя шокировал меня манерой обращения к родителям – «мама Таня» и «папа Сережа». А иногда и вовсе – Таня и Сережа. Я настолько была удивлена, услышав это впервые, что даже не решилась у него спросить, почему он так делает. Так и живу всю жизнь в догадках – почему Петя так называл маму с папой. Очевидно, в семье изначально было заведено такое правило – ребенок и привык.

Когда у меня родился Мишка, я осознала, что приобрела дополнительный статус – теперь есть человек, для которого я – мама, а не только Юля. О’кей, это хорошо, это я приняла. Мне было приятно, что что-то похожее на «маму» Мишка произнес раньше, чем «папа» – это было предметом нашего соцсоревнования с мужем. Но для меня было важно сохранить свой язык: я именно «мама», а не «мамочка» или «мамуля». Так же как и нет в моем лексиконе слова «сын» и его производных. И я знаю, почему: кажется, что «сын», «сынок» и «сынуля» слишком общо и не отражает всей моей любви и нежности к моему ребенку.

Кажется, что в общении с детьми нужны более личные слова. Ну, например, спиногрызы. Так мы с мужем начали называть детей довольно быстро, потому что именно это слово в полной мере отражает то, что они с нами делали. Или вот «Мешок с картошкой». Казалось бы, где тут нежность и любовь? А дело вот в чем: когда Гришка был грудным, я любила поднимать его высоко на вытянутых руках – так, чтобы подбородок со всеми складками лег на грудь. Он пускал пузыри, улыбался и висел, а я дула ему на лицо, от чего он еще и смешно жмурился. И почему-то напоминал мешок с картошкой. Каждый раз, когда я потом описывала уже подросшему ребенку эту картину, я все чаще убеждалась, что именно мешок и именно с картошкой. А поскольку от этих воспоминаний всегда веяло спокойствием, радостью и нежностью, то и «Мешок с картошкой» стал таким ключом к нашей общей с ним радости.

Заметьте важную деталь – с картошкой. Не с картошечкой, а с картошкой. И это принципиально важно для меня. Ребенок пришел в мою жизнь, в мой взрослый мир с моим языком. С какой стати мне что-то менять? Почему я вдруг должна смягчать слова, придавая им приторный вкус? Еще вчера этот рыжий овощ был морковью, а теперь вдруг должен превратиться в морковку? И в какой момент морковка может вновь вернуться к своему «взрослому» названию? Нет уж, штаны не станут вдруг штанишками, трусы – трусиками, а руки – ручками. И да, мы моем руки, а не «лапки». Мир устоял, в детский театр никто работать не перешел – и это явно спасло меня, дало опору под ногами.

Но ненадолго. Мир снаружи испытывал меня на прочность. Постоянно. Зачем нужны дети? Чтобы их целовать, любить, щекотать им пятки и брать с собой на рынок. Потому что продавцы на рынке очень любят детей и дают им много всякого вкусного. Но взамен изволь потерпеть немного «детского языка». Помню, подходим мы с Мишкой к овощному прилавку, знойная продавщица немедленно расплывается в улыбке: «Спроси у мамочки, сколько помидорчиков вам положить?» Ну а что делать, улыбаемся и терпим: это моя плата за отменные помидоры «Черный слон».

А это дивное слово «кушать»? Если бы я чувствовала в себе достаточно силы воли, слабоумия и отваги, то обязательно бы зарегистрировала в России партию «Мы не кушаем, мы едим!». Устаревшее и приторное на слух слово «кушать» будто заранее дает понять адресату: сейчас тебе будет очень вкусно, настоящий гастрономический взрыв тебя ждет. Именно это подразумевалось под словом «кушанье». В современном языке «кушают» все подряд и почему-то страдают именно дети. Но весь ужас знаете в чем? Дети вырастают, а «кушать» не перестают! И вот уже перед нами взрослый мужик, который очень хочет «покушать супчик с мяском и запить все это компотиком». Бедный русский язык и жена этого мужика.

А эта привычка именовать всех вокруг без разбора тетями и дядями? Есть у меня подруга – Калинина. С первых дней знакомства и уже больше двадцати лет мы называем друг друга по фамилии. Столько в этом теплоты, участия и близости – ну вы понимаете. На глазах и в буквальном смысле на руках Калининой росли мои дети, она часто приходила к нам в гости, всегда была в курсе моих и детских дел. Дети росли, и в какой-то момент я услышала от них вопрос: «Мам, а что, у Калининой есть имя?»

И здесь нужно кое-что прояснить. Конечно, у Калининой есть имя – Ольга, – но поскольку я называю ее всуе и лично всегда по фамилии, то и дети стали обращаться к ней так же. И случилось это потому, что не было у нас с детьми этого диалога:

– Ой, смотрите, кто это к нам пришел? Это же ТЕТЯ ОЛЯ!

– Здравствуйте, ТЕТЯ ОЛЯ!

Тут есть, кстати, интересный момент: в моем детстве были мамины подруги-тети, несмотря на то, что мама могла называть их по-дружески по фамилии, а мне они были представлены как «тетя Катя», например.

Но я не хотела отделять детский мир от своего, населяя его какими-то отдельными тетями и дядями: Калинина она и есть Калинина, зачем ее вдруг как-то по-другому представлять. Я уже не говорю о том, что есть же и вполне определенные понятия «тети» и «дяди» – вот я и оставила эти слова для своего брата и сестры мужа. Зачем путать детей?

Но мы склонны путать не только детей, но и себя. Родители моей подруги – тридцать лет в браке, уже есть внуки – до сих пор обращаются друг к другу «мама» и «папа». То есть в их жизни есть два этапа: до рождения детей, когда они называли друг друга Машкой и Олегом, и после рождения детей, когда они стали обращаться друг к другу как «мама» и «папа». Только вдумайтесь: дети уже выросли, с ними давно не живут, а самоидентичность потеряна на всю жизнь. Важная часть нас самих – наше имя – вдруг заменяется на статус. С какой стати? Зачем?